Так Патрик сменил старого Джона Хепберна на молодого. Сходства между его опекунами, кроме имени, не было никакого. В старом было больше мягкости, но и больше злонравия, молодой обладал по-фамильному змеиной натурой, но внешне не спешил ее демонстрировать, не имел и мелкой слабины в характере, и был скор на решение и расправу. Причем, последнее, как в случае с секретарем, осуществлял с пугающим хладнокровием.

Помимо перемен в учебном плане, юного графа ждали и новые обязанности. Брихин вменил ему в необходимость присутствовать в судах приора — и Патрик каждую пятницу просиживал после мессы многие часы, принимая родичей, арендаторов, кинсменов, горожан Сент-Эндрюса — каждого со своей просьбой либо жалобой. Поначалу у него челюсти сводило от скуки, но дядя оставался неумолим. Сперва он еще подсказывал Патрику, куда повернуть дело, а за ужином требовал от него разбора случая и объяснения, почему надо было поступить именно так. А после вообще сложил на графа полные обязанности судьи — и с четырнадцати лет Босуэлл уже умел отличить, когда свидетель врет осознанно, а когда человек, напротив, из страха замалчивает правду. Были и приятные моменты — возобновились выезды с соколятниками и псарями, прерванные по болезни и смерти старого приора, к вечеру охотники возвращались в замок, груженые тушей оленя, или вообще ночевали в окрестном лесу, завернувшись в плащи, проводя полночи у костра за разговором. Джон Хепберн любил хорошее общество, и в воскресенье, после мессы, в большом холле замка давали обеды, сопровождающиеся музыкой и куртуазным общением. В воскресенье же приезжал Хантли со своими горцами, но под бдительным оком епископа Брихина, который успевал и с дамами любезничать, и за молодняком следить, коварные планы как-то не клеились. А, кроме всего, граф едва успевал поворачиваться в своем студенчестве, зная, что дядя станет экзаменовать безжалостно, и его на кривой козе не объедешь — латынь, греческий, английский, теология сыпались на него со всех сторон, успевай только уворачиваться. И ежедневно, кроме боев с герром Хаальсом — не меньше двух часов в седле по полям и канавам, перемахивая ветхие изгороди овечьих загонов — и все это на Раннем Снеге, который малейшей небрежности седоку не спустит… В какой-то момент Патрик поймал себя на том, что ему некогда злиться на Брихина за его холодность, ехидство, за все его постоянные словесные укусы, чувствительно щипавшие графскую гордыню. Он даже забыл, когда они последний раз вместе с Гордоном и Хеем придумывали что-то действительно стоящее.

— Настоящий мужчина не завтракает и вполне в силах смирять плоть до обеда.

— Ваше преподобие, а разве я давал обет смирения плоти?

— А разве я вас об этом спрашивал, граф?

Патрик подчас ненавидел короткую усмешку на холодном лице, от которой в уголках глаз на миг вспыхивала ирония, гримаса эта начинала сниться ему по ночам.

Завтрак прежде подавали по рассветному часу, ныне отменили вообще, обед бывал не позже десяти часов, но на всю церемонию — а на полной церемонии настоял именно Брихин — уходило еще до часу живого времени. Подъем, молитва, бадья с теплой водой, сорочка и чулки, согретые на каминной решетке, пинта теплого эля, кусок ячменного хлеба, выезд в поле, мечевой бой, переодевание, два часа уроков, только затем — обед. Мажордом дважды возглашает в холле, далее к столу спускаются хозяева замка и их гости. Льняные скатерти увлажнены, уже натянуты на столы, кресла Брихина и Патрика — за верхним из них. Вносят воду для омовения рук, у буфета занимают свои места резчик, кравчий и омыватель, полные достоинства, в строгом согласии каждого движения, словно в фигуре танца. А есть уже хочется так, что, кажется, быка целиком сожрешь, но быка по постному времени не положено. Сегодня пятница, поэтому камбала, и лосось, и угри, и на сладкое только моченые яблоки, в которых, к слову, железный епископ также себе отказывает. И паштет, запеченный в пироге, и похлебка из копченой сельди на сливках, и белый хлеб с тонкой хрустящей корочкой. Но есть немыслимо, пока не прочитана молитва, не получено благословение, пока блюда, одно за одним вносимые в зал, не прибудут все, не будут выставлены на буфете, дабы пробующий одобрил вид, запах и вкус… умопомрачительный аромат уже струится от той похлебки, и слюна затопляет кончик языка, и льется в бокалы разбавленное, подогретое со специями вино, и синий цвет пузатого, шершавого стекла смягчает собой плещущуюся в нем алость крови… Блюда перед Патриком и Рональдом опустошались со скоростью противоестественной, Брихин смотрел на это, посмеиваясь — ему доставляло удовольствие наблюдать их насыщение, как если бы тем самым он насыщался сам. И манеры, Господи ты Боже мой, манеры! Это была головная боль похуже греческого для графа в те поры — не потому, чтобы куртуазность поведения давалась ему с трудом, а потому что в муштре милорд епископ не знал себе равных, а при оплошности бывал так зол на язык, что лучше бы оплеуха, право слово. Брихин называл это «вытравить скотника из лорда», но, казалось, то, с чем он борется таким образом, живет на самом деле отнюдь не в теле племянника. Джон Хепберн выступал Пигмалионом, без любви, но со тщанием вылепливая из подростка мужчину: хладнокровного, сильного, мощного, однако и в каждом движении изящного. Он же научил юношу прилично кланяться по-французски, сгибая одно колено, и отточил умения старого, доброго поклона шотландского. Повадка за столом и в седле, с пером в руке и с мечом, с лютней и в танце — все подвергалось разбору самому тщательному. Взбунтовался Патрик только на лютню, сказав, что готов обменять это занятие на любое иное, пусть даже в двойном объеме. Зря сказал — получил от дяди еще и преподавателя итальянского, в двойном объеме, конечно же.

— Зачем мне столько всего⁈

— Большинство наших соседей в Приграничье вместо подписи под бондом поставит печать — и крест, это верно, но вы, граф — дело иное. Ваше место — в первых рядах на церковной службе… и не там только.

Брихин требовал совершенств ума, тела и духа, но и про материальные блага не забывал также —призвал в замок портного и щедро вскрыл сундуки покойного приора на новое оперение для наследника семьи, парень явно перерастал свои тряпки быстрей, чем снашивал. В отношении покойного к правнуку в последний год было много небрежения, печального по своей природе, ибо где угасает разум, там чувства не в состоянии выправить дело, а вот молодому Джону Хепберну до всего было дело, он сам обсуждал с портным приемлемые цвета и фасоны, выказав при том немалую наблюдательность в обычаях и модах света. И да, в самом деле прислал аптекаря с маслом чабреца для отдушки исподнего, сам же Патрик, испробовав, затребовал еще и толченый корень фиалки.