Ужин для милорда ждать себя не заставил, и подан был в покои милорда, расположенные там, куда сама Кэт в бытность свою госпожой Ущелья не особенно-то заходила — в бывшую спальню ее супруга. Рой строго блюл возможность уединения — да, даже и от жены, Арчибальд, напротив, допустил тут устроить всё, как нравилось графине Дженет, от которой с сегодняшнего дня с облегчением стал свободен. И Дженет здесь, как ни странно, больше не припахивало — как и вовсе не было. Дженет Кемпбелл уже с год жила отдельно от своего бедового супруга, и всё, что в Ущелье содержалось в чистоте и порядке, и поныне содержалось руками и распоряжениями вдовой графини Аргайл. Покои протоплены, стол застелен свежим вышитым льняным полотном, пахнущим терпкой летней травой — сегодня досушивали на солнце после стирки — и августовским полднем. Слуги вы́метали на стол разное по вкусу милорда: и резаный на тонкие ломти запеченный кабаний бок, и овечий сыр, и вяленую оленину, и первые яблоки, и желтое масло на блюдце, и свежий ячменный хлеб… И пирог с черникой. Лугнасад при пятом Аргайле уже не справляли, негоже то было лорду Конгрегации, но Кэт подозревала, что пасынок к протестантам переметнулся ровно за тем же, за чем и Рой, только из выгоды. И если с Роем то было больно ей сознавать, то теперь, с Арчи, пирог с черникой только позабавил ее. Она не приказывала в кухне, сами, что ли, сообразили?

Лугнасад.

Нет, вспоминать не надо. Было и прошло.

Арчибальд расположился в кресле у стола — в кресле отца и деда, старом, почти черном от времени — и сам был весь в черном, сливаясь с мореным дубом, и голову откинул на спинку кресла, и видно было, что и дублет бы расстегнул, душно ему и тяжко, да вежество не дозволяет при даме. Устал, и правда, заметно стало вблизи. Сидел, молчал. Смотрел, как слуги таскают блюда — безо всякого интереса. Сосредоточил взор ясных глаз на мачехе и спросил:

— Что дальше думаешь делать, леди Кэт?

Спрашивал, и не раз, и всякий раз отвечала пасынку одно и то же, что ответила и теперь:

— В Инверери и на Айону. Брат бирлин должен быть прислать… Мать-аббатиса вклад от меня имеет, поживу там немного. Потом, вероятно, в Дуарт. А, быть может, и на Айоне останусь… уже насовсем.

— А надо ли тебе?

Говорено об этом было — не перечесть. Но Арчи сказанное почему-то не достигало. Спрашивал все время занудно одно и то же весь этот год, когда поняла, что без Роя чужая здесь, когда начала отчетливо рваться домой, на острова. А ей все ясней подползала мысль принять на Айоне постриг. На четвертый десяток уже, пожила, что ей теперь искать в миру? Хотела ведь когда-то, до брака, там и остаться, и жалела, что не случилось. Лучше было б вовсе не знать Роя, чем знать и утратить его совсем. А в вечной жизни не свидятся, он так и сам говорил.

А Арчибальд повторил то же, что в последний год:

— Поживи, осмотрись…

Всегда одно и то же «поживи, осмотрись», как будто мало за десяток лет осмотрелась. Два года за тем осмотром прошло. Каждый камень знаком, но чужд. Всё, что могла, вложила и отдала, уже пора уходить.

— Никого не стеснишь. Я тебе только рад…

Может, оно и так, да только, придя в себя из пучины горя, осознав смерть мужа, Кэт больше не ощущала себя ничем связанной с Кемпбеллами. Был Рой, было солнце в небе, была скала, на которой стояло ее гнездо, но скала раскололась, а с тем и гнездо исчезло. А новый Аргайл, тем не менее, смотрел на ее решимость с явным скепсисом:

— На Айону… Ни к чему тебе на Айону, леди Кэт, там ты не усидишь. Ты бедовая, уж я-то знаю… — и улыбается. — Да и, покуда не женат, здесь должна быть хозяйка. А кто, кроме тебя?

— Какая я тут уже хозяйка, Арчи? Женись поскорей.

— Поскорей я уже один раз женился… мало того, что неплодная, так еще и гулящая.

— А сам⁈

— А что я⁈ — возмутился он совершенно искренне. — Я — мужчина!

Кэт захохотала гарпией:

— Ой, молчи, Арчибальд! Ни стыда у тебя, ни совести, папенькин сынок!

— Нет стыда, — согласился с ухмылкой, — весь в отца!

Слуг, поморщась, услал, сам нареза́л куски на блюде, себе и даме, подливал вина.

За окном окончательно стемнело, разразилось и полило. Грохотало на Нагорье, до Ущелья доносило лишь мягкое недовольное ворчание стихий, похожее на далекий рык мифического дракона. Вечерний свет в покоях графа Аргайла угас, горел камин, горел кованный шандал на столе, мягко в свечных тенях обрисовывая лица говоривших, делая черты обоих моложе. Вино в пузатом стекле не было как кровь — в этом свете оно и было кровью. Кэтрин Кемпбелл, опершись подбородком на руку, разглядывала сотрапезника, меж тем сам Аргайл неторопливо ел, но больше пил, чем ел, и больше говорил с ней, чем пил. По тому, как замолкал порой, вперяясь взором в одну точку где-то у нее за плечом, снова понимала — и впрямь устал с дороги.

Смотрела на него и любовалась немного. Помнила ведь совсем молодым, резким в поступках, ярким и дерзким, вот и сравнивала теперь, уже с другого берега жизни. Как на человека из своего прошлого смотрела. Прибавил в теле не толщины, а массы — в плечах и торсе, со спины взглянешь — спутаешь с Роем, да ведь он выше Роя. Выя как у быка, как у того вепря, что на эмблеме Кемпбеллов… кудри, что носил в молодости до плеч, коротко, прилично сану и должностям, состриг, но все равно вьются, как лепестки горной лилии — где мягко, где круто, и седины в них нет. Глаза светлые, острые, как сталь, как скин-ду, как вода в ручье Заботы близ Ущелья, в ручье Печали. Когда улыбается, бегут в них совершенно по-фамильному белые огоньки. Тяжелая отцовская челюсть, оттененная чисто подбритыми усами и бородкой по контуру — и волчьи наглые, острые резцы, открывающиеся в усмешке. Заматерел… и все равно сквозь масть, и манеру, и черты подлинного, урожденного Аргайла, Аргайла уже с королевской кровью, время от времени проглядывал своевольный горский черт, крепко сидевший в прежнем Арчи, молодом и дерзком. И черт этот, что уж скрывать правду, тоже заматерел — как и сам Арчибальд Кемпбелл.

Поймал ее взгляд, поглядел в упор — и Кэтрин поспешно отвела глаза. И вот это тоже как у отца. Кемпбеллам сложно смотреть в глаза, ежели ты не Кемпбелл.