Шотландия, Ист-Лотиан, май 1529

Полсотни своих, приведенных с севера слуг, и полторы — взятые у Ролландстона. За плечами Джона Хепберна, поверх сутаны облаченного в джек, колыхались на вздернутых в небо пиках вымпелы Белой лошади, переливалось майское солнце на узких лезвиях джеддартов. Джон Хепберн был снова в седле — во имя интересов семьи и благополучия главы рода. И, надо сказать, это его более чем устраивало.

Джон Хепберн был прагматик — он не верил в государственную измену. Не в принципе, а в данном конкретном случае. Викарий Сент-Джайлса держал дорогого друга Брихина в курсе последних новостей Эдинбурга, да и сам Джон успел поводить носом за тот краткий срок, что был в этот раз в столице. Он знал, что в казне у молодого короля мышь повесилась, и знал, что Джеймс готов на все, чтобы ее наполнить — даже жениться на последней европейской потаскухе, будь только она королевского рода и с хорошим приданым. Но сперва епископ воспользовался проверенным путем и зашел со стороны архиепископа Сент-Эндрюсского Джеймса Битона. Однако при встрече ему довольно сухо было рекомендовано предоставить светской власти судить светские прегрешения, не вмешиваясь с христианским милосердием, покуда не только не вынесен приговор, но даже не предъявлено прямое обвинение в суде пэров. Это вот «не вынесен приговор» в особенности подтвердило подозрения Джона Хепберна. К канцлеру, Гэвину Данбару, Брихин, поразмыслив, не пошел — тот сразу начнет собирать сухой хворост на костер, едва лишь прозвучит слух о черных камнях. Что до короля, то он прямо отказался встречаться с Брихином — вместе с графом Хантли Его величество был занят сбором и экипировкой войска, и Джон Хепберн приблизительно представлял, куда именно отправятся воины короля.

На юг.

Именно туда, куда сейчас мчался он сам — обратной дорогой, по которой когда-то несся в Сент-Эндрюс, как и тогда, теряя лошадей, без сна и отдыха, теперь — заново в Лиддесдейл.

Вначале он навестил брата в Крайтоне, затем направился в Хейлс… леди-мать и в молодости-то не славилась щедростью, а к старости вовсе стала скупа. Чтобы заставить ее раскошелиться, потребуются веские аргументы. Снова — пятибашенный Хейлс, цитадель рода, снова вдовьи покои, но уже в Восточной башне, и ныне ключи от дома выпущены из этих хватких рук, передоверены управителю Бэлфуру, ныне место ключей занимают четки. Но перемещение не изменило сути, не сломило дух. Пока Маргарет Гордон Хепберн жива, у всех них есть корень, которым и уцепиться, которым и устоять.

Остановился в дверях, молча выждал, пока мать поднимется с молитвенной скамьи, перекрестясь на лик Богородицы.

— Итак? — спросила она.

Видно было, что известие об аресте внука сказалось на ней, полагавшей все злоключения семьи уже позади, не лучшим образом.

— Итак… вы хотели вырастить Хепберна — вот он вам, подлинный Хепберн, ни прибавить, ни отнять. Неукротимая ярость, лютая ненависть и ни капли здравого смысла или рассудительности… Вот что стоило тогда отдать его матери, скажите на милость? Все мы побывали в чужих домах пажами, и никому это особо не помешало стать Хепберном!

— Все, кроме тебя, дорогой мой, — отвечала мать. — Единственное, в чем я сейчас не нуждаюсь, так это в нотациях. Думай, если у тебя в голове не одна спесь церковника, как нам вытащить его оттуда!

— После этих слов его, о том, кто помогает Стюартам сойти с седла, ему не поможет ни одна голова, включая мою. Потому что это, дражайшая леди-мать, называется государственная измена.

Он не лукавил — все шансы были за то, что короля можно купить, но если Джеймсу попадет вожжа под мантию, и он вознамерится проучить бывшего друга за дерзкий язык… но пока есть надежда на благополучный исход, надобно торопиться.

— Джон, — молвила старая леди, не оборачиваясь, снова склоняя колени на молитву, — уходя, оставь вон там мою малую печать, будь любезен…

Из Хейлса, ознакомившись с содержимым сундуков леди-матери, неугомонный епископ двинулся в Хаддингтон, зашел в приходскую церковь, где с колокольни при первом же гулком звоне слетало неисчислимое множество голубей, теплый шорох их крыльев сообщал паперти что-то очень домашнее, местное. Настоятель Церкви Девы Марии, тоже Джон и тоже Хепберн, как полагается — выслушал своего тезку, затем проводил того в крипту, где Брихин со вниманием осмотрел надгробия предков — тех двоих, отца и сына, в частности, что выстояли при Оттербурне. Могильная плита младшего показалась ему и более пригодной, и более тяжелой. Служители церкви обменялись несколькими латинскими фразами, Брихин, щурясь, вышел из крипты на яркий свет майского полдня, взлетел в седло и был таков. В отличие от главы семьи, он-то знал, где именно искать деньги Патрика Болтона.

Нет, он не верил в государственную измену — он верил викарию Сент-Джайлса и собственным ушам. Вообще, не потяни дьявол Патрика за язык, молодой Хранитель Марки отделался бы штрафом за превышение власти — и это вполне бы устроило Джеймса Стюарта, однако теперь монарх был разъярен не на шутку. А это значит, пора собрать у себя деньги рода — прежде чем король, «наводя порядок» в Приграничье, запустит лапу в кладовые замков Босуэлла самостоятельно. Ведь он затем и взял двоих, Босуэлла и Болтона, графа и его наследника — это была угроза обезглавить род и, чтоб отвести ее, король захочет денег, много денег. Но Брихин не был намерен предоставлять Его величеству все, накопленное непосильным трудом, а потому мчался в Хермитейдж, обобрав тайники Хейлса, Хаддингтона, Крайтона, еще более стремительно и неотвратимо, чем когда-то — в Сент-Эндрюс. Лошади падали и умирали на обочине дороги, епископ, снова садясь в седло, был черен от пыли, и только светлые глаза убийцы сверкали на лице праведника. Он шел окольными путями, когда скорыми, когда извилистыми — в Карленриг, выше Хауика, он чудом обогнул королевскую армию в восемь тысяч душ, и потому не видал, как навстречу ему в Эдинбург уже везли плененных вождей главных рейдерских семей Приграничья.