Дядя и племянник сели рядом.

Обоих Патриков Хепбернов, Босуэлла и Болтона, поместили в одну камеру, размером, как показалось Белокурому, недостаточную даже для того, чтобы тут мыши пускались в пляс. Болтон, правда, уверял, что жилье им выдали просторное. Он вообще в камере расположился, как дома, что наводило на известные подозрения, хотя, на памяти Патрика, никто из его дядей под судом не состоял.

Сквозь маленькое окошечко почти под потолком каморки скупо лился дневной свет. В углу ждала своего часа вонючая бадья. На широкой деревянной кровати валялся плетеный из тростника матрас и какое-то тряпье.

— Сыро, — сказал Болтон, присаживаясь, — грязно и воняет крысиным говном. Только не раскисать. И главное — не думать о бабах.

Несмотря на скверное настроение, Патрика тогда насмешило неугасимое дядино жизнелюбие, но довольно скоро он понял, что тот имел в виду. Ибо потянулись дни, которым не было ни числа, ни названия, и все они отделялись один от другого столь мало, что вскоре он потерял им счет. Неизвестно, чем больше был удручен Патрик — вероломством ли короля, которое переживал остро, но тайно, в глубине души, или тем, что утянул с собой за решетку ни в чем не повинного Болтона. Правда, в применении к кастеляну Хермитейдж-Касла «ни в чем не повинный» было определением весьма сомнительным.

— Да брось, ваша милость, — отмахнулся Болтон в ответ на его сожаления, заворачиваясь в плащ и позевывая. — Не боись, Брихин что-нибудь придумает… Говорил я ему, что нечего тебе делать при дворе, с твоим-то характером… да кто меня слушал! И на что они ушли, все те денежки, которые ты проел в Эдинбурге — на оплату этого вот теплого местечка? И на кой мы вдребезги разнесли Дугласов в двадцать восьмом? Насколько хватило его благодарности? На год? О, да здравствует Стюарт, многие лета королю! — и он захохотал.

Присутствие дяди изрядно скрашивало Патрику заключение.

Надо было спросить хоть что-нибудь, чтобы отвлечься от назойливых мыслей, и Патрик спросил:

— А Колдингема-то зачем убили, дядя?

— Это когда, в двадцать втором-то? Да не нравился он мне… и решил я вдобавок почему-то, что это будет по душе Ангусу, а он, вишь, не оценил, скотина. Там нас несколько было, дураков, в этом деле, да уж теперь не сыщешь концы. Все в воду.

— Значит, не все… скажи-ка мне, кто знал об этом, кроме Джибберта Ноблса, читавшего твои записи?

— Об этом, друг мой, каждая собака знала в нашем краю — не особо-то мы таились по дурости.

— Но ведь семь лет прошло, дядя. За это время в наших краях, — Патрик сам не заметил, как отозвался о Приграничье, словно бы там вырос, — было столько убийств и смертей, что один злосчастный приор — пустяк, капля в море. Но кто-то же поднял покойничка со дна так вовремя, и кто-то донес королю про то, что я отпустил Эллиота… кто был в Караульне после того, как Роб ушел в Спорные земли? Припоминай, дорогой дядя, ибо он — наш следующий кровник!

Патрик Болтон, привалясь к сырой стене камеры, поскучнел и нахмурился, деловито и скоро перебирая в памяти обрывки воспоминаний, событий, лица и речи, врагов, друзей, соседей, случайных прохожих и… Белокурый следил за ним с лютым вниманием, как волк в засаде, ждущий своей добычи. Вдруг лицо Болтона посветлело пониманием, недоумением, а затем подернулось и такой знакомой уже графу пеленой белой ярости Хепбернов.

А произнес дядя три только слова:

— Уот Вне-Закона!

— Дорогой граф, у вас удивительная способность создавать себе неприятности, едва лишь выпустишь вас из поля зрения… на колени, ваша милость! Благословляю тебя, сын мой. Что до тебя, любезный сердцу старший брат…

— То провались-ка ты в преисподнюю со своими нравоучениями, умник!

— То ты определенно не годишься в наставники молодому поколению. Но, так и быть, Патрик Болтон, благословляю и тебя тоже. Я купил полчаса вместо четверти, так что будьте кратки — вы оба.

Каждое движение его преподобия отточено, лаконично, полно сдержанной силы. Фиолетовый атлас сутаны, перерезанный алым поясом на узких чреслах, круглая красная шапочка на выбритой тонзуре, аскетичное, породистое лицо, светлые глаза без капли чувства — окружающий мир не вызывает в нем ни страха, ни отторжения, ни приятия, ни любви…а потом он улыбнулся. Джон Хепберн Брихин стоял посреди узилища, оглядываясь вокруг с легкой брезгливостью, но без удивления, и, поднимаясь с колен, Белокурый внезапно ощутил, как отпускает тоска и паника, в которых он нипочем не сознался бы даже боевому товарищу Болтону — Брихин одним своим присутствием уже делал ситуацию разрешимой.

— Коротко, — повторил Брихин с иронией и с нажимом, скрещивая руки на груди, распятие из черненого старинного серебра мерно качнулось из стороны в сторону, — коротко, грешники…

Он отмел возмущение Патрика вероломством Уолтера Скотта, он только посмеялся на рассказ о преподобном Тарне Керре, он потемнел лицом, услыхав фразу, брошенную Босуэллом двуличному королю…

— А ты, старый дурак, — нежно сказал он брату, — ты-то куда смотрел, пока наш граф так вдохновенно набрасывал петлю себе на шею? Ты-то ведь знаешь, мастер Хейлс, что такое Граница, и кто такой Злобный Уот? Где были твои глаза и твой рассудок, если ты еще не весь утопил его в виски⁈..

Ответом ему было только раздраженное ворчание с кровати. Повторно осознавая при рассказе о произошедшем свои оплошности, лорд Болтон даже утратил желание огрызаться на колкости младшего.

Через полчаса Брихин был куда более мрачен, чем по приходу, но знал все, что желал узнать, и масляно блестящая фиолетовая сутана выскользнула на волю с таким проворством, словно ее носил воистину сам дьявол.