Уезжая в Хейлс — пора было уделить время и остальным своим владениям — намереваясь пробыть в Крайтоне до лета, возможно, посетить столицу и заглянуть в лицо монарху в попытке понять его холодность — граф Босуэлл раздавал распоряжения своим капитанам. Оставив Болтона главным, Бинстона — зорко пасти сассенахов, Эллиоту граф бросил только:

— Смотри, не наломай дров, Роберт…

Тот усмехнулся, поклонился:

— Вы меня знаете, мой лэрд…

— Знаю, — хмыкнул Босуэлл, — где хлопоты и неприятности, там и Роберт Эллиот… ты под моей рукою теперь, Робби, а потому не дури.

Белокурый имел основания к замечанию — у Роберта появилась уязвимость, чреватая большой опасностью.

Парень был сирота, Уилли Скотт из Бокле. Никто не знал, почему он отбился от стаи, но Робби пригрел его. Слепому понятно было, зачем Эллиоту хорошенький смышленый мальчишка, но в личные дела Роба даже свора старалась не вмешиваться после того, как за первый год капитанства он покалечил пятерых и убил троих. Патрик тоже в ту сторону не смотрел — у них с Робом все было решено, а пока эти двое устраивались так, что никто, даже самые дотошные, не могли поклясться, что доподлинно знают их секрет, лэрд не видел причин вмешиваться. Однако Роб учил его драться с применением всех хитрых приемов, открытие которых чужаку выдавало его сильней, чем прямое признание в любви.

Роберт Эллиот пронзительно посмотрел на графа, отвечал:

— Вам не придется стыдиться меня, лэрд, даю слово.

— Знаю, — Белокурый положил ему руку на плечо на несколько мгновений, прежде чем выйти из холла, сесть во дворе на оседланного уже Раннего Снега… и тепло тела Роба Эллиота хранила его ладонь до тех пор, пока не легла на холодные ремни поводий.

В Хейлсе граф успел провести пять дней, с головой уйдя в расходные книги, в сверку собранной арендной платы, в хозяйственные труды, прежде чем в голубятне заворковал серо-белый гонец из Хермитейджа. Писал Болтон. Да, все тот же красивый, без наклона, унциальный шрифт. Но Патрик предпочел бы что угодно на свете из неприятностей одной этой аккуратно сообщенной новости.

Роберт, именуемый Леди Эллиот, младший брат лэрда Парка, взят за жестокую резню на ферме Моффатов…

Девять человек жертв. И его лучший капитан — опять по локоть в крови. Лучший капитан блюстителя закона и порядка, хранителя Средней Марки и главного судьи долины Лиддесдейл. Его, самого графа Босуэлла.

Когда осатаневший от бешенства Белокурый, бросив все дела, мчался обратно в Долину, количество смертей, которые он предназначал Эллиоту лично, удваивалось с каждой милей пройденного пути. Если бы Роберт оказался с ним в Хейлсе — был бы вздернут на стене незамедлительно. Подумать только, до такой степени забыться! Что он вообще о себе воображает, этот Эллиот — не в рейде, не по приказу, просто среди бела дня, как обычный убийца — его-то доверенное лицо и капитан! Столь острую злость в нем вызывали не сама жестокость и даже не количество жертв, а, в первую очередь, то, что Роберт совершил это самовольно, без приказа… Трехдневная дорога, сделанная за полтора дня, конечно, слегка подохладила фамильный хепбернский гнев, однако, когда граф шел через через холл Караульни в жилые покои к дяде, рейдеры расступались перед ним, стремясь убраться подальше, так очевидна была гримаса едва сдерживаемой ярости на его лице.

Босуэлл плечом нажал на знакомую дверь, вошел, сел… ни слова приветствия.

Болтон поднял голову, отвечая на невысказанный вопрос:

— Роберта нет здесь.

— Что произошло? — тяжелым голосом спросил Босуэлл.

За время безумной скачки в холмах все-таки закралась в его горячую голову здравая мысль, что не мог Роберт пойти на резню просто для удовольствия, не имея никакой причины… очень серьезной причины. Не тот человек Леди Эллиот.

Болтон заговорил, деловито и спокойно:

— Моффаты были из тех, кто в родне с Маршаллами, по бабам. У них устроил себе логово Клем Крозиер. Я гонялся за ним с марта, ты помнишь… в общем, на другой день после твоего отъезда пропал этот щенок Эллиота, Уилли Скотт. С ног сбились его искать, когда Клем прислал Роберту его исподнюю рубаху в крови, ну и… хотел за него баснословную сумму, пятьдесят фунтов. За этого никчемного сопляка. У Роберта таких денег не было, он пришел ко мне. Я дал ему… и он отвез выкуп, куда было сказано. Поклялся мне на Евангелии, что найдет этих ублюдков и вернет все деньги в целости.

Болтон помолчал, выбирая слова.

— Ну? — на скулах Белокурого ходили желваки, глаза по-прежнему были черны от гнева.

— Мальчишку они все равно убили… зверски.

— Без подробностей, — пресек граф. С каждой минутой он ощущал, как блевотная эта история воняет все сильней. — Что Эллиот?

— Эллиот выследил, когда они вернулись к себе на ферму, те из Моффатов, кто это сделал. Двоих зарезал в хлеву, еще одного нашли в колодце, трех порешил в доме. Отрубленную голову хозяина на столе выставил, на блюде с хаггисом. Девчонку изнасиловал и заколол. В живых остался только сосунок в люльке, да мамашу его он не добил… на том и просчитался. Она его узнала. Их на другой день нашли, когда коровы в хлеву кричали недоенные. Успела назвать имя и померла.

— Не могла помереть молча, что ли… Вот знал я с самого начала, что влипну однажды из-за него, — мрачно сказал Белокурый.

— Ну, а из-за девок таких историй сколько тут было? Не в мальчишках дело, а в том, что Роб — бешеный. Эллиоты все такие, потому он тебе и нравился.

— И что теперь? Его повесят?

— Его утопят. Если не повесят.

Патрика передернуло.

Виселица — не бог весть какое счастье, и смерть не для настоящего мужчины, а уж быть утопленным в шахте, полной гнилой воды, как щенок-полукровка, где на дне слоями — разложившаяся, мертвая плоть и кости твоих предшественников, убийц…

Болтон продолжил:

— Пока что время есть, но немного — до суда его закатали в тюрьму Джедбурга. Братья собираются силой его оттуда вынимать.

— Этого только не хватало. Пошли сказать Джоку, пусть сидит дома. Я сам съезжу.

Болтон покряхтел, по потом все же выдержал, сказал:

— Что бы ты ни делал, Патрик, делай с оглядкой. Джедбург — это тебе не Лиддесдейл, и, тем паче, не Бервик. Не особо выпячивай титулы и королевскую волю. Никто не должен знать, что ты хочешь вытащить Роба из тюрьмы, а не отправить его на виселицу, как полагается.

— Само собой, дядя, — угрюмо кивнул граф и вышел.

Шотландия, Средняя Марка, Джедбург, весна 1529

Всего-то полтора десятка каменных домов в Джедбурге, остальное — деревянные, остальное — лачуги. Тюрьма занимала второй этаж городской управы, Белокурый задрал голову — вероятно, вон те окна, с северного фасада, забранные решеткой. Как глупо… и раз в пять ниже того окна, из которого они бежали в Рэби. В тюрьму в Приграничье сажали редко — веревка, правосудие джеддарта, колодец воров — а иначе же еще корми и стереги взятого с поличным, кому это надо? Порой и судили, и приговаривали посмертно. Но в этот раз кому-то было очень надо, чтоб Роберт Эллиот оказался в тюрьме и живым прошел по суду… Патрик не задумался, и Болтон не обратил внимания.

Белокурый спешился, подобрал камешек с земли, с завидной меткостью забросил его в зарешеченное окно… сверху не донеслось ни звука, зато за воротами управы залаяли собаки, загрохотали железом люди.

— Эй, там, отворяй ворота! — рявкнул Йан МакГиллан. — Его милость Хранитель Марки изволили прибыть!

И через гвалт разбуженной стражи, через возмущение и недоумение, переступая спящих в зале помощников писцов и стряпчих, слуг и тюремщиков, отшвыривая с дороги тех, кто спросонья осмеливался заступить путь, его милость прошествовал во второй этаж, долгим коридором — до самого тупика, заглянул в пробитое в двери оконце, размером не больше ладони. Роберт не спал, сидел в углу, закованный в кандалы, устроивший руки между колен, опустивший в колени голову. Когда на шум он оборотился к двери, стало видно, что его били долго, с остервенением, упоенно. Взглянув в эту маску вместо лица, имевшую в себе уже мало человеческого, граф содрогнулся, но пообещал ему:

— Погоди, Роб, я еще вытащу тебя из этой заварухи…

Новая кованая дверь не поддавалась нажиму кинсменов Белокурого.

Роберт Эллиот был на пару лет старше графа, но вдвое опытней.

Он поглядел на Патрика с большим сомнением:

— Я крепко влип, мой лэрд, только дьявол вытащит меня из петли. Но спасибо за ласку.

Дверь камеры подалась не прежде, чем Хаулетт Хей со всей присущей ему тонкостью переговоров выманил у провоста Джедбурга ключи от тюрьмы, клятвенно пообещав за Хранителя Марки, что тот не станет забирать из толбута всех заключенных… только этого, на свой особый суд. Милорд Хранитель едва ли два слова сказал с провостом, глядя поверх его головы… Роберта, как был, в кандалах, в подсохшей крови, в отрепьях, погрузили на галлоуэя за спину к Джону Бинстону, затем Хепберны дали шпоры своим лошадям и исчезли, словно дикая ночная охота.

В общем, в исполнении не было тонкости, предписанной Болтоном, что ни говори. Граф молчал и всю ночь, и все утренние сумерки на обратном пути в долину, до тех пор, пока они не достигли Караульни. Здесь хромой Крейг Кроу расковал руки Роберта, в мясо разорванные добротным железом джедбургского кузнеца.

В рассветной мгле Босуэлл из-за своей бледности и цвета волос казался светящимся изнутри, но то был холодный свет:

— Бери коня, Роберт, а денег возьмешь у Ноблса. Уходи в Спорные земли, даю неделю сроку — ни я, никто из моих не пойдут по твоему следу, хотя я и должен… я был должен тебе — я вернул долг.

— Всё так, мой лэрд, — кивнул Роб, — спасибо вам. Господь видит, он даст вам счастья…

Он выглядел, как пьяный или больной, и, казалось, ему почти все равно то, что он, видимо, избежал немедленного суда и позорной, мучительной смерти.

— Все, меня здесь не было, — бросил Белокурый дяде, больше не обращая внимания на Эллиота, — я возвращаюсь в Хейлс, и прими меры, чтобы впредь не писать мне подобных писем…вешать любого из своры, кто осмелится пролить кровь без моего ведома!

Полный отвращения к себе, к Роберту, к остальным, Босуэлл переменил коня и велел отправляться в дорогу.

Роберт Леди Эллиот коротко взглянул на своего лэрда в последний раз, мигом оказался в седле и растворился в холмах, словно его и не было.