Вслух честя дядины суеверия, Босуэлл опять полтора часа проблуждал в холмах, никак не выходя на искомое место. Тут и впрямь поверишь в зачарованность… время близилось к полудню, когда Патрик добрался до Найнстен Риг. И сильно удивился, как близко находились от замка проклятые камни — Караульня в самом деле виднелась на горизонте, в тени западных гор, хотя и совсем крохотная вдали. Граф отправился из замка один, но единственный человек, тем не менее, все равно пошел по его следам — тот самый, из-за которого и началась вся эта история с Найнстен, Йан МакГиллан. Горец, в отличие от господина, живо верил в чертей, в духов, в ведьм, в проклятие рода Сулисов, однако еще живей всего этого он верил, скажем, в Армстронгов или Маршаллов, тех, что ушли из-под милосердного клинка Босуэлла. Графу не следовало выезжать одному, но граф до сих пор не желал понять этого. И МакГиллан залег на вереск футах в двустах от Босуэлла, который спешился и теперь вел в поводу Раннего Снега к девяти камням.

Камни как камни, серые, плотные, примерно в половину его роста, а большая часть — и вовсе по колено. Он коснулся ладонью одного из них, неуверенно погладил шершавый бок… подождал, погладил еще. Валун был холоден на ощупь, и ничего не произошло. Ранний Снег всхрапнул и дернул поводья в его руке — коню не нравилось это место. Когда он отпустил поводья, жеребец тут же потрусил в сторону, встал футах в пятнадцати, внизу, в отдалении. А Белокурый выбрал камень повыше, сел возле, прислонился к нему спиной.

Здесь рос вереск, мелкий, темный, будто подпаленный адским пламенем. Патрик и сам не знал, чего ждет в этом странном месте, посещавшем его сны в далеком детстве, в Сент-Эндрюсском замке, воистину в другой жизни. Последний раз о волшбе, о дуун-ши, о проклятых душах он задумывался примерно тогда же, когда еще жив был прадед, кому он поверял свои страхи. Прадед в ответ приводил его молиться в часовню, кропил святой водой, благословлял на добрые думы, и темный ил детской души, еще наполовину дикой, звериной, колдовской, оседал, мальчик успокаивался. Джон Брихин, с его вольномыслием, лишен был поэтического восприятия окружающей действительности и куда меньше пригоден для разговоров о волшебных тварях, сдается, он и не верил в них вовсе, да и некогда было обсуждать… а вот теперь хриплый хайленд-гэльский говор МакГиллана заново звучал в памяти графа, уже не мальчишки, воина, но в глубине души, под иронией и насмешкой — по-прежнему необоримо суеверного.

Что, собственно, могло ждать его здесь? Даже ветер пел по-иному, протекая меж наклонных камней, путаясь в редкой траве. Мог открыться холм. Дуун-ши тогда забрали бы его к себе, польстясь на красоту, сделали бы кравчим или стремянным королевы фей… какова она, интересно? Томас Лермонт провел у нее три десятка лет, вернулся в свой край угрюмым стариком, но вскоре умер, не перенеся разлуки с госпожой. Пастух Эльфин Ирвинг был так хорош собой, что она и вовсе не вернула его обратно. А он, он сам? Джен Хоум пела для него про серебряный дух холма, и понятно, кого имела в виду… если он — король, то где его неблагословенная королева? Где она, женщина, которая возьмет его душу в обмен на любовь, на вечную жизнь? Патрик Хепберн закрыл глаза, чутко прислушиваясь, но холмы молчали — ни бубенцов, ни смеха, ни музыки. Только ветер, только шорох вереска.

Холмы молчали.

Еще сюда могли прийти души невинно убиенных. Говорят, они явились утолить свою тоску видом страданий Уильяма де Сулиса в последний час. Да, конечно, он умер в подземельях Дамбартона, да, но… особенно та, его последняя жертва, совсем юная девушка, дочь его арендатора, из-за чудовищной гибели которой и переполнилась чаша терпения у местных. Патрику ранее не доводилось видеть призраков, а он был любопытен. Открыл глаза, обернулся — на мгновение ему показалось, что-то белое, подобное краю исподнего платья, мелькнуло в камнях.

Но холмы молчали по-прежнему.

Еще мог вернуться сам Уильям де Сулис. Человек, державший для развлечения в подвалах Хермитейджа Красного Колпака — а этот дух был из самых лютых волшебных тварей в Приграничье — не мог так просто, так безвозвратно сойти в землю. Патрик не прочь был поговорить с ним — он не понимал. Не понимал, во-первых, где пролегает грань, отделяющая образованного человека и доблестного воина от безумца и жестокого убийцы, а во-вторых — что значит наслаждаться мукой человеческого существа. Он знал, есть люди, питающиеся видом боли, вроде того же Клема Крозиера, но сам до сих пор испытывал стойкое отвращение к пыткам, как к занятию, недостойному благородного человека. Почему-то он не боялся, согласно предостережению Болтона, заговорив с Сулисом, вместо него отправиться в ад. Хотя и такая вероятность могла присутствовать…

Но холмы все еще молчали.

А потом помимо воли граф вздрогнул, услыхав за своей спиною шаги.

Однако голос, раздавшийся вслед за ними, не испугал его, а только разозлил выше всякой меры:

— Земля, ваша милость, здесь очень сыра, чтоб сидеть на ней подолгу… возьмите, что ли, мой плащ!

МакГиллану надоело наблюдение издалека, и он вопиющим образом вторгся в одиночество Белокурого.

— Да провались ты к самому дьяволу! — с досадой оборвал его граф. — Йан МакГиллан, разве я давал позволение следовать за собой? Или я приказал тебе? Возвращайся в замок, скажешь Катберту, чтоб выдал тебе десять плетей…

Теперь-то ему стало понятно, отчего ничего не случилось. Волшебные твари явно не обрадовались, увидав прозаическую рожу его слуги. На лице МакГиллана не отразилось ни единого чувства, ни даже досады, он долго посмотрел на своего господина, а после исчез из вида за камнями, спускаясь с холма.

Босуэлл медленно выдохнул, умеряя гнев.

Теперь девять камней молчали по-особому, как пустое место, как обычная проплешина на черепе холма. Чьи бы души ни желали ранее поговорить с путником, сейчас они отлетели. Да и сам Белокурый больше не ждал свою королеву, и в стремянные ему не хотелось. Но он достаточно смутил себя всеми этими соображениями, а потому вытянул из-за пояса дагу, обнаженный клинок вогнал в дерн прямо перед собой — получилось нечто вроде распятия. И долго смотрел на него, привалясь к валуну спиной, размышляя… Потом его сморило, он уснул и отлично проспал два часа, пока от камней не поползли холодные липкие тени. И во сне не видел никаких существ, ни духов, ни ведьм, ни души черного колдуна Сулиса, чем по пробуждении был ужасно разочарован. Болтон, одолев страхи, встретил его в миле от замка, как если бы он, Болтон, выехал ни за чем другим, как на охоту… они ушли под вечер в сторону гор на западе, переночевали в поле, действительно загнали оленя. Патрик Болтон всерьез остерегался расспрашивать племянника, только поглядывал на него часто и внимательно, пока лэрд не огрызнулся, виртуозно по-гэльски послав в преисподнюю всех трусов в целом и лорда Болтона самого лично — тогда уж дядя убедился, что с главой семьи, по-видимому, все в порядке. Но слух, что он был там-где-сварили-Сулиса, и что он там спал, разнесся в своре в один момент. И после того граф стал ловить на себе порой довольно странные взгляды. А к перечню прозвищ Белокурого прибавилось еще одно — Чародейский граф.

Патрик Болтон ныл две недели, чтобы племянник сходил к исповеди до отца Бернарда и причастился, потому что добра все это, вестимо, не принесет.

Патрик Болтон, как всегда, оказался прав.