Решетки в окне не было, и оно даже было достаточно просторным, чтобы в него прошел человек, и Белокурый смотрел на него неотрывно, словно кающийся — на образ Живого Бога Милосердного, однако счастья это не прибавляло. Руки развязали только затем, чтобы надеть чистенькие, будто именно его дожидавшиеся кандалы, цепь от которых была вделана в стену. Но даже, не будь он закован, выбраться из окна по наружной кладке башни со второго этажа донжона… Ральф Невилл отвел «графу» отдельные покои не из любезности, Патрик с неприятностью подозревал, что обещание вынуть кишки по-прежнему остается в силе, и следовало с часу на час ожидать визита самого хозяина, а коли не повезет — так и его палача… кто бы подумал, что подробности смерти Ублюдка Додда пригодятся ему так скоро! Усилием воли отогнал он от себя эти мысли. Если уж умирать, и умирать мучительно, ни к чему думать о том заранее, маета одна. Рана на груди почти перестала ныть, но промыть ее было нечем — как бы не загноилась. Он прислонился затылком к стене, закрыл глаза, пытаясь дремать — сон вернул бы ему немного сил. Но и там, на границе сознания, мелькали темные тени в застенке, играл багровым цветом огонь жаровни под «исповедником», скрежетали валы дыбы…

Белокурый открыл глаза и прислушался. Звук, который вторгался в его полусонный бред, раздавался определенно снаружи. Где-то тихо поскрипывало — словно царапался крупный кот — железом по камню. Где-то по наружной стене башни… может быть, ветром раскачивает цепь подвесного фонаря. Однако нелепая надежда на миг зародилась в его воображении…

А осторожный, крадущийся скрежет все приближался, иногда опасливо замирая, как если бы производящий его выжидал удобного случая и потом вновь принимался за работу. А затем в угасающем вечернем свете в карниз окна снаружи, найдя расщелину кладки, воткнулся нож.

Довольно знакомый нож, что делало эту встречу еще более невероятной.

За ножом последовала рука, другая рука, а после — весь гость целиком.

В узкую прорезь окна проскользнул, словно угорь в садок, никто иной, как Роберт Эллиот собственной персоной. Плюхнулся на пол, встал на ноги, отряхнулся и с чувством глубокого удовлетворения осмотрел прикованного к стене Босуэлла:

— Как дела, Белокурый?

— Вполне, — сдержанно отвечал граф.

— Как мило ты смотришься в кандалах, лэрд, — хохотнул Робби и наклонился к Патрику совсем близко, но так, чтоб тот не смог достать его. — Воспользоваться, что ли, моментом? — и недвусмысленным жестом опустил руку на гульфик.

— Ах ты, недоделанный ублюдок! — прошипел Белокурый, лишаясь дара речи от злости, глаза на бледном лице горели ровным синим пламенем, как у кота. — Только попробуй подойти, я с тебя и закованными руками шкуру спущу!

Эллиот заржал, совершенно не стесняясь вероятной охраны за дверью.

— Дууууураааааак! Прости Господи, какой ты дурак, мой лэрд! — и, тут же поменяв тон разговора на деловой. — Руки береги…

Расковать Белокурого он не мог, но мог ослабить раствор меж камней, где в стену была вделана цепь ручных кандалов. И приступил к делу без промедления, ведя самую непринужденную беседу.

— Откуда ты взялся, Робби?

— Откуда и все, мой лэрд — мама родила, Царствие ей Небесное, бедняжке.

— Я не про то…

— Болтон орал, что повесит каждого второго из вернувшихся, ежели с тобой, Белокурый, случится неприятность в английском плену — почему, мол, бросили тебя, не отбили. И так мне не хотелось оказаться вторым…

— Странно, почему не каждого первого…

— Может, и каждого первого, к тому моменту, как мы вернемся. Патрик Болтон на расправу скор.

— А мы вернемся, Робби? Как ты собираешься выкрутиться? Ты же влез в волчью яму вместе со мной…

Это, в общем-то, было правдой. Легкий на руку Роберт Леди Эллиот по своей воле, как певчая птица, вошел в запертую пыточную клетку донжона замка Рэби, и еще неизвестно было, удастся ли ему так же отсюда выпорхнуть… любой случайный звук, привлекший внимание охраны снаружи, мимолетный порыв ветра, отнесший в сторону свет факела и вырвавший из тьмы силуэты беглецов, да просто — караульный отряд, обходящий дозором замок внизу, и песенка спета. И не завтра, а сегодня они оба окажутся в петле или под клещами палача, невзирая на вопли нервной кузины Вестморленда.

— Конечно, вернемся. Как-нибудь. Что-нибудь да получится, не может же быть, чтобы ничего не получилось… а потом, ворам и влюбленным везет. Сассенахи не держат стражи внизу донжона, незачем, вот на том и сыграем. Там внизу только глубокая канава, полная дерьма.

— И как же ты проник сюда, если так?

— По воздуху, лэрд, — глаза Роберта смеялись, — неужели твой сиятельный нос не чует этих ароматов? Будет возможность опробовать их вблизи… и если веревка выдержит двоих, к утру мы будем уже очень далеко.

— Ты пришел один?

— Обижаешь! Леди Эллиот не путешествует без мужчин своей семьи. Я оставил десяток в пяти милях отсюда и пятерых — под самыми стенами. А Болтон идет навстречу. Если нас зацапают здесь, в замке, пятерка донесет ему, что пора поторопиться.

— Если нас зацапают в замке, нас тут же и повесят, — справедливо заметил Белокурый.

— Может, и так, по мне — все равно, хоть помру рядом с графом… Ладно, — продолжал подшучивать Роберт, не прерывая своего занятия, — уныние есть грех пред Господом. И, может быть, мне когда-нибудь еще и воздастся… за все мои нежные о тебе заботы, мой лэрд.

— Может быть, — без улыбки, совершенно серьезно вдруг отвечал ему Босуэлл.

Рука Роба замерла, он поднял голову, поглядел напротив, в синие глаза своего лэрда. Кажется, он даже не дышал. Несколько мгновений оба молчали, и невероятное напряжение связало их взгляды. Белокурый не шевельнулся и больше не сказал ни слова, и только кадык на горле Робби прошел вверх-вниз, в спазме сухого глотка. Затем Эллиот опустил голову и вернулся к работе.

— Готово, — сказал он через минуту, не поднимая глаз.

Умное тело, измотанное ранениями и дорогой, все-таки не подвело своего хозяина, хотя кандалы и немилосердно рвали кожу.

— Лэрд, ты справишься спуститься сам по веревке? Я пойду первым, на случай, коли что вдруг…

Роберт скользнул в окно и пропал, словно его не было вовсе. Патрик ухватился за карниз, повис на нем, с четвертой попытки ему удалось вылезти наружу — взглянув вниз, он увидал черную тень Эллиота, паучьи распластанную на каменной кладке. Роб шел осторожно, нашаривая каждую неровность в стене, втыкая ножи для опоры в щели между камнями. Белокурый выдохнул, закусил губу, когда шестнадцать фунтов отличного железа на запястьях снова дали себя знать, развернулся спиной к своей фортуне, и стал сползать по стене, так же, как Роберт, выискивая ногой место, куда ступить. Веревка резала ладони, как масло, они закровили в первое же мгновение. Казалось, этот спуск не кончится никогда…

Оба они прижались спиной к старой стене внизу, переводя дух, с Белокурого градом катился пот, и он не чувствовал октябрьского холода, а Роберт замер, почти не дыша, прислушиваясь. До пресловутой канавы им нужно было еще пересечь часть открытого двора и спуститься на берег с укрепленной стены… не такой высокой и мощной, как башня, но все-таки.

— Святые угодники, — прошипел остроглазый Роб в темноту, — да куда же несет-то вас, дураков, навстречу своей смерти?

Донжон не охраняли, это верно, но пара праздношатающихся, отдыхающих бойцов, сменившихся с караула, брела от конюшен замка прямо к беглецам. Патрик не успел увидеть, как, но охотничий нож сорвался с руки Эллиота легко, будто ловчий кречет, и один из мужчин упал, даже не успев почувствовать свою смерть. И, прежде чем второй из караульных понял, что к чему, его настиг второй летучий клинок. Две смерти — и ни одного крика, ни даже слова. Роб метнулся к телам забрать ножи, а Патрик — туда, где под крутым, но уже преодолимым обрывом, под укрепленным берегом чернела мутная медленная вода. Он стоял и смотрел, там, где их не могли увидеть сверху, ноги по щиколотку ушли в мокрую прибрежную грязь, впереди мерно рябило, почти без блеска, и плескалось, и пахло соответственно, а кисти рук тяжко тянуло к земле — не хуже груза на шею. С таким не всплывешь…

— Держись за плечи, мой лэрд, или я перехвачу тебя под грудь… нам пора.

Эллиот появился неслышно у него за спиной, вытирая нож о голенище, пряча его в сапог привычным, неуловимым жестом.

Босуэлл мотнул головой:

— Нет, Роб, я поплыву сам…

Но оба прекрасно поняли, что именно на самом деле имел в виду Патрик.

— Ты ранен, Босуэлл, — сказал Робби спокойно и равнодушно. — И руки у тебя скованы. Ты провел без движения больше суток, так что камнем пойдешь на дно в холодной воде. Если до такой степени боишься прикоснуться ко мне, что проще утонуть — пожалуйста. Я не возражаю.

Патрик скрипнул зубами, но протянул руки, закинул их на шею Роберту — так, в одно целое, они вошли в реку. Темная вода воняла дерьмом, наверняка и гардеробные замка сливали свое содержимое в эту сточную канаву. Про себя Патрик честил Болтона, который отправил на поиски графа именно Леди Эллиот, но сознавал при том, что никто, кроме Роберта, не был достаточно легок, чтобы взобраться в башню по отвесной стене, и достаточно силен, чтобы унести на себе оттуда двойную ношу. И достаточно предан Босуэллу, чтобы вообще решиться на эту безумную проделку.

Когда их тела в мокрой прилипшей одежде льнули друг к другу в темной воде, это было куда более интимное соприкосновение, чем того хотел бы Белокурый, но он старался об этом не думать. А Роберт, спасибо ему, вел себя так, словно ничего необычного не происходит.

На том берегу Робби свистнул, и из прибрежных кустов, как горошины из стручка, высыпались трое Эллиотов, в коричневом тряпье незаметные на фоне земли и древесной коры.

— Коня нашему лэрду, — церемонно провозгласил Роберт. — Справишься или помочь?

— Подсади!

Трое его людей, убедившись, что все в порядке, умчались вперед.

Роб подставил плечо, встав на колени.

В сущности, то был оммаж королю рейдеров Лиддесдейла… должен быть благороден тот, от кого я принимаю почести.

— Роб…

— Да, мой лэрд.

— Ты мне вроде как жизнь спас?

— Это вряд ли… но несколько сотен фунтов сберег, наверное.

Остаток дня они провели в бешеной скачке по холмам, успевая на привалах обмениваться ядовитейшими остротами. Робу в итоге пришлось уворачиваться от скованных рук Белокурого и спешно придумывать, где взять кузнеца, пока за длинный язык лэрд не зашиб его кандалами насмерть.

Но с того времени Босуэлл мог спать, пить, раздеваться в присутствии Роберта без боязни. И порой они сидели вдвоем в ночном карауле плечом к плечу, молча, глядя в затухающие угли костра, в том же единении, которое нашло на них тогда в камере, но больше не требовало физического утоления.

Болтон шел на подмогу во главе авангарда.

— Ты еще никого не четвертовал, дядя?

— Нет, — сознался Болтон, — хотя очень хотелось.

Ральф Невилл отказался принять выкуп за остающихся в тюрьме и отправил в погоню за беглецами работягу Роджера. Роджер вместе во всеми бойцами попал под засаду, после чего Вестморленду было послано верхнее платье кузена с клятвенным заверением, что на другой день он получит исподнее, а там — и кожу, содранную с родственника живьем… Болтон всегда крепко держал свое слово, и Вестморленд, злой, как сотня чертей, вынужден был обменять своих плененных англичан на полтора десятка Хепбернов. Обрел он и основательно потрепанного кузена, после чего немедленно попытался взять в клещи дерзких шотландцев. Но пришедший следом за Болтоном Джон Бинстон, горевший желанием доказать после того поражения свою доблесть, частью удачно вырезал Невиллов, частью увел у себя на хвосте в холмы, где, по старой привычке приграничников, растворился в пейзаже, а Невиллы, не солоно хлебавши, возвратились восвояси. Но дома их ждали не самые приятные новости — фермы на землях Вестморленда одна за другой занимались ровным светом ночного пожара. И обратной дорогой до Хермитейджа Белокурый снимал с деревьев, хоронил своих кинсменов, там, где это еще было возможно. Покойный Руперт Хепберн был прав — они не остались без отмщения. Рваная рана на груди заживала плохо, когда же затянулась — оставила по себе багровый, криво сросшийся рубец… теперь он был клеймен Лиддесдейлом навеки.