Англия, Вестморленд, Рэби-Касл, осень 1528

Еще полдня медленного, изматывающего, мучительного пути, особенно с учетом того, что пленных шотландцев, конечно, никто не намеревался кормить, лечить, отпускать по нужде. Раскачивающаяся на ухабах телега, смрад крови и нечистот, мелкий противный дождь, и дрожь — во всем теле, которую не унять, потому что октябрь выдался не из теплых. Патрик оставался в сознании, когда англичане достигли Рэби-касла — старого гнезда Невиллов, слишком старого, чтобы быть дружелюбным к пришельцам с севера. Место, куда как знаменитое, когда-то здесь родилась «Роза Рэби», Сесили, мать Эдуарда IV Йорка, несчастного Джорджа Кларенса, отважного и зловещего Ричарда Глостера…подводы прогрохотали в «ворота Невиллов», укрепленные не хуже, чем иные замки Шотландии, затем через широкий двор. Надо же, тоскливо подумалось Белокурому, за эти несколько месяцев в Хермитейдж порой прибывали пленные — таким вот образом тоже, связанные, тушами наваленные в телегу, но Босуэллу в голову не приходило, что однажды и ему придется смотреть на мир изнутри телеги, а не снаружи нее. Превратности судьбы приграничного рейдера. Привычная боль в связанных ногах обострилась и потом резко исчезла, кровь потекла в перетянутые щиколотки, и захотелось вопить уже отновой боли, куда более яркой. Получив очередной тычок древком пики под ребра, Белокурый сел, озираясь, морщась, разминая ступни по-прежнему связанными руками. То, что он увидел, ему совсем не понравилось — стены десятифутовой толщины, башен не меньше десятка и старинный приземистый донжон на южной стороне. Он был готов люто торговаться за свою жизнь, но при виде этого угрюмого серого песчаника первый раз его посетила мысль, что граф Вестморленд может и не польститься на деньги.

— Смотри-смотри, — дружелюбно сказал ему Роджер Невилл, спешиваясь, походя заезжая в лицо кулаком самому молодому из Бинстонов. — Потому что, парень, это последнее, что ты увидишь в жизни.

А затем ухватил за шкирку пробегавшего мимо молодого слугу:

— Эй, ты! А ну, живо давай к его милости да скажи, что тут есть шотландский птенчик, желающий петь лично для него!

И засмеялся. Нехорошо так, гаденько засмеялся.

Ральфу Невиллу, четвертому графу Вестморленду, барону Рэби из Рэби-Касл, было в ту пору чуть за тридцать — мужчина в самом соку, тот жирный тип рыжих, кабаньего облика англичан, который Белокурому был особенно омерзителен. Толстая шея, густая щетина на сытых щеках, небольшие и глубоко посаженные, однако весьма проницательные глазки. Граф только что, за несколько минут до прибытия одного отряда, вернулся с другим из дозора на север — никого не поймал, ничего не поджег, и оттого был слегка не в духе. Даже оленя завалить ему не случилось — вот бывают такие дни, когда дичь, и та считает тебя за дурака и обходит стороной.

— Что там у тебя, Роджер? — брезгливо спросил Вестморленд. — Во имя Пяти ран Христовых, какого дьявола ты приволок в Рэби это отребье? Почему нельзя было вздернуть, где взял?

— Рассудил, что вам будет приятней это сделать самому, — отвечал Роджер Невилл, ничуть не удивясь теплому приему. — Да вдобавок главарь их готов назначить выкуп за себя и остальных…

— Чем? — скептически возразил хозяин. — Шкурами овец, украденными у нас в минувшем месяце? Ладно, Роджер, волоки его в холл, там разберемся… я жрать хочу так, что готов закусить даже этими немытыми сволочами.

— Я несколько испорчу вам аппетит своим предложением, милорд, однако сумма будет такой, что вы об этом не пожалеете, — раздался мягкий голос с чистым английским выговором.

— Заткни ему пасть, Роджер, — устало бросил Верстморленд через плечо, направляясь вглубь двора, в большой холл Рэби.

Разница между замком Рэби и, скажем, Караульней Лиддела была весьма существенна — между старинным, богатым, сложным по плану замком и неуязвимым, хищным, мощным, а все-таки разбойничьим гнездом. Невиллы, наряду с семьей Перси, были королями английского севера, и делателями королей — в лице Уорика — тоже, и Хепберны в сравнении с ними выглядели выскочками, благодаря дерзости и отваге скоропалительно вознесшимися за какие-нибудь сто лет от мелкопоместных лордов до родства с королями, до графства Босуэлл. Там, в этих прошедших веках, где вился запутанный след Адама де Хиббурна, первого авантюриста в фамилии, крылось, тем не менее, и интуитивное родство — ибо де Хиббурны также были нормано-английским северным родом — и тем большее отвращение испытывали они теперь к друг другу, потомки обеих семей, английская благородная кровь — к крови, изменнически влившейся в вены вечного врага.

Неудивительно поэтому, что Вестморленд и Босуэлл сразу друг другу не понравились…

— Что-что ты сказал? — переспросил Вестморленд.

Как был, в дорожном платье, он уселся было во главе стола на помосте, однако при звуке голоса шотландского налетчика, таком подозрительно плавном, поднял голову, внимательно посмотрел вниз. Собственно, он услышал, но не поверил. И тон его не предвещал возможности взаимопонимания в беседе.

Ныл затылок от тряски в подводе, и жгло на груди, когда при движении отрывалось присохшее к ране полотно, и нестерпимо хотелось пить, отлить и врезать промежду глаз этой рыжей кабанской харе. Белокурый выдохнул, понимая, что приступ бешенства сейчас ни к чему, и повторил:

— Я — Босуэлл.

Он сознавал, что выглядит довольно жалко, и вид его никак не прибавляет веса словам, но тут уж не до жиру.

— Иди ты! — удивился Ральф Невилл и заржал. — Они ж все сдохли, слава Богу…

Времена Оттербурна прошли — Невиллы отнюдь не были намерены нежничать с шотландскими рейдерами, хозяин Рэби собирался повесить всех, чтоб неповадно было, граф там или не граф. В набег Белокурый ходил, внешне ничем не отличаясь от прочих парней, разве что на левой руке носил дедову серебряную печатку с головой лошади, но этот грозный знак так давно не появлялся в Западной марке, что граф Вестморленд его попросту не узнал. То, что Белокурый попал в лапы именно к нему, было скверно по-особенному: во-первых, Ральф Невилл славился лютой ненавистью ко всему шотландскому, во-вторых, был достаточно богат, чтобы пренебречь сотней фунтов за выкуп там, где можно потешить свое самодурство.

— Ну, и как ты желаешь присоединиться к предкам, «граф Босуэлл»? Быстро или помедленнее?

— Лучше, конечно, помедленнее, — отвечал Белокурый, — лет пятьдесят я еще найду, чем заняться.

— Ну, об этом и не мечтай, — отметил практичный барон Рэби. Он сошел с помоста, спустился вниз, туда, где стоял Хепберн в окружении стражников, обошел кругом, разглядывая пленника. — Нет, ты, конечно, на скотника не похож, и говоришь очень уж бойко, должно быть, и впрямь бастард какого-нибудь распутного шотландского священника…

Чертенок соскочил с языка прежде, чем Белокурый понял, чем это чревато:

— А ты, вот незадача, как раз таки похож на скотника, Невилл. Эй, где тут у вас настоящий граф, поумней?

С господского помоста раздался, среди возмущенного ропота, звонкий женский смех, в глазах у Белокурого тут же потемнело от боли — Ральф Невилл, коротко размахнувшись, отпустил ему удар в живот, а потом, согнувшегося, ухватил за волосы, поднимая лицом на себя:

— Ты, смазливый сучонок! — сказал с удовлетворением. — Ты сейчас себе приговор сам подписал, заверять не требуется. В петлю, пожалуй, завтра, а прежде петли я тебе кишки выпущу, мерзавцу… прямо сейчас!

Белокурый выпрямился, восстанавливая дыхание, лицо его по-прежнему хранило безучастное, равнодушное выражение, насколько это было возможно по ситуации. Думал он только о том, какова средняя скорость галлоуэев Болтона в галопе.

— Я не хочу, чтоб его вешали, Ральф! — вдруг раздался капризный голос, тотчас по завершению вдохновляющей речи Вестморленда. — Я не для того справляю здесь свадьбу, чтоб любоваться на покойников!

Невилл и Хепберн одновременно взглянули на помост — один раздраженно, другой с обоснованным интересом — там, почти единственная среди мужчин семьи Невилл и по левую руку от почтенного пожилого лендлорда, восседала молодая девица, хрупкая белая роза, и непорочность ее распущенных по плечам золотистых волос странным образом не сочеталась с проницательным, почти ехидным взглядом серых глаз. Очень хорошенькая, утянутая корсажем платья в тростинку — стан ее был болезненно узок, но тем не менее от всей фигуры веяло скрытой, непреклонной волей. И это она так заразительно засмеялась в ответ на остроту Белокурого, уже почти стоившую ему жизни.

— Это, в конце концов, дурное предзнаменование… — продолжила леди. — Нет, нет, Ральф, я решительно не желаю!

— А кто станет тебя спрашивать, милая моя? — законно удивился Ральф Невилл, а Белокурый задался вопросом, какие именно отношения, и родственные ли, связывают эту странную парочку.

— Конечно, ты, дорогой кузен, — сообщила леди с притворным простодушием, — ведь именно по твоей просьбе я приняла предложение нашего милого Джорджа, не так ли? Ты же недурно поправил тем самым свои дела… — Вестморленд досадливо нахмурился. — Так неужели ты откажешь мне в маленькой просьбе? Я не хочу, чтобы ты повесил его завтра, в день моей свадьбы.

Всего только один день — и Болтон успеет. Штурмовать Рэби он вряд ли станет — на это нужны мощные осадные машины и артиллерия — но сможет, вероятно, договориться о выкупе. Переговоры всегда идут шибче, когда у тебя под стеной стоит полтысячи лучших бойцов Лиддесдейла.

Белокурый насмешливо поклонился:

— Леди, у вас доброе сердце, благодарю вас! Да будет брак ваш настолько долог, чтобы сделать вас в полной мере счастливой!

Рискованное пожелание, учитывая, что жених, коли его правильно опознал Патрик, был старше своей суженой лет на сорок. Вестморленд обладал не только хорошим слухом, но и смекалкой, и потому заехал Патрику в скулу с правой руки. Хепберн отлетел на пол, под ноги людям маркиза, получил несколько пинков сапогами, а затем стражи живо поставили его вертикально, готовя под новый удар. Человеку менее крепкому такой прием мог и шею свернуть, но Белокурый только помотал головой, вытрясая шум из ушей, сплюнул тонкую струйку слюны с кровью из рассеченного рта. И улыбнулся даме.

— Ральф, тупое животное! — блондинка визжала, словно это ей родственник отпустил оплеуху. — Не смей бить его, подонок! Если уж ты не в состоянии сдержать свои зверские инстинкты, сделай так, чтоб это происходило не у меня на глазах! Ральф, ты обещал! Я хочу праздник, я имею право на праздник, я первый раз выхожу замуж, ты, скотина, имей уважение к даме!

— Вздерну его в назидание остальным, — пожал плечами бравый барон Рэби, — вот и будет у тебя праздник! А потом мы славно повеселимся!

— Ты с ума сошел! Джордж, скажите ему! Ты что, хочешь, чтобы мне в брачную ночь снились висельники⁈

— Тебе вообще не придется спать в брачную ночь, верно, Джордж? — здраво возразил Ральф Невилл.

Мужчины заржали, Джордж самонадеянно улыбнулся, а Белокурый под шумок подарил невесту таким взглядом, что та зарделась, как и полагается скромнице. С его практической точки зрения, Джордж вообще не был способен посягнуть на честь новобрачной, не отдав Богу душу. И он продолжил пристально разглядывать леди, медленно, тщательно, с ног до головы — стоя со связанными руками в окружении сассенахов, с опухающим от удара лицом, в разорванной рубахе, налипшей на ноющую рану, с растрепанными светлыми кудрями, нахально прищурясь и улыбаясь в невероятном апломбе, свойственном только Хепбернам. С минуту они играли в переглядки, и от того, видимо, что игра происходила на полдороги до петли, и это была, с изрядной долей вероятности, последняя дама, откровенно им любовавшаяся, Хепберн ощутил известное стеснение в чреслах. Невеста прекрасно видела, что волнует его, и это не могло ей не польстить, а от долгого взгляда дерзкого рейдера ее кинуло в дрожь, затем в жар…

— Эй, ты, что пялишься! — и на сей раз опять прилетело в живот.

От третьего художества Вестморленда он отдыхивался и кашлял довольно долго — граф прекрасно знал, куда бить, поэтому на некоторое время Хепберну стало не до девицы, которая опять вопила, как резаная, и поливала своего родственника такими словами, что краснели даже меднорожие стражники. Прекратить эти визги можно было только одним способом — дать ей то, что она, стерва, просила. А просила она жизнь Белокурого.

На очередном витке воплей Ральф Невилл взялся за голову:

— Заткнись ты, чертова кукла! Жаль, что ты уже не принадлежишь моему дому — сек бы тебя до полусмерти за такое поведение, неприличное даме! Джордж, да присмотрите, наконец, за своей суженой, я уже оглох! Надо же, какая чувствительная выискалась… Хорошо, хорошо, ты не получишь от меня подарка к свадьбе, маленькая дрянь, но этого мерзавца я повешу после того, как вы уедете! Довольна?

— О да, дражайший кузен! — пропела блондинка таким сладким голосом, что трудно было поверить, что этот ангел на протяжении последней четверти часа произвел и поддерживал чудовищный скандал. — Благодарю тебя, Ральф, дорогой мой, ты — воплощенная куртуазность!

И, когда Белокурый снова встретился с ней взглядом, прежде чем его уволокли из холла, она — Патрик мог бы в том поклясться! — чуть улыбнулась ему.