Однажды вечером Рон явился из метели, скорчившись, как замерзшая мартышка, на своем огромном боевом коне. Они не видались два с лишним года, но спешивался во внутреннем дворе Хей с таким видом, словно не прошло и недели с последней встречи. Все тот же старый плащ, коричневый джек, та же небрежная щетина — не борода, не бритье — на холодном лице, кривая, скептическая складка губ, те же, что и всегда, не то карие, не то золотые глаза с искрой. Граф, не церемонясь, сгреб лорда Рональда в объятия прямо с седла.

— Уф! — отвечал тот, отпуская Белокурому дружескую затрещину и выворачиваясь. — Что за манеры, ваша несравненная милость, завелись у вас за время скитаний… лапать мужчин?

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— А где тебя искать, если ты изгнан, кроме как в Караульне? У меня чутье, ты же знаешь, на свежую кровь… после того, как в Хейлс привезли первые тела с Солуэя, стало ясно, ты где-то поблизости.

Белокурый помрачнел:

— Положил их туда своими руками. Болтон прав, я знал, что так будет, их кровь на мне.

— С каких это пор ты стал столь чувствителен, а, лэрд Лиддесдейл? Обычные военные потери, не более того. Джон Бинстон рвался в бой до такой степени, что ушел бы и без твоего позволения.

— Этого уже никто не узнает. Я ведь не запретил ему, напротив…

Они который час беседовали вдвоем за главным столом в большом зале Караульни, в том самом, который некогда оживлялся голосами и смехом сотни рейдеров на присяге молодому лэрду Долины. Сейчас здесь было пусто и мрачно, как в заброшенной церкви. Из всех легендарных капитанов Белокурого в живых и при нем — только Рональд Хей, сундуки графа пусты, потому что два года налоги с Долины и земель уходили королю, и кто сейчас сядет в седло вослед призыву? Ему не на что набрать новых людей, а те, прежние, кто ушел на Солуэй — выбиты.

— Вот Ролландстону ты запретил, но дяде Уильяму хватило же ума тебя послушаться. Странно, что Джон погиб только теперь, а не в одном из твоих рейдов… везучий был черт. А так — лежать бы ему в земле еще при Рэби, мир праху его.

— Заткнись, Рон.

Глаза Хаулетта зажглись знакомым огоньком:

— Ты мог бы быть повежливей, Патрик, со своим единственным собеседником, кроме Господа Бога…

— Или дьявола, — огрызнулся Босуэлл.

— Или кого угодно.

Босуэлл только поморщился:

— Заткнись или говори дело. Что ты знаешь?

Оба поняли, о чем он, но Хаулетт Хей начал со своеобычного присловья:

— Я знаю то, что знают все… и что наверняка уже тебе донесли гонцы, твои и Брихина. Забальзамированный Джеймс ждет похорон в Фолкленде, а его вдова с младенцем-наследницей сидит в Линлитгоу, боясь покинуть дворец и еще больше опасаясь наемников Аррана.

— Она же может вернуться во Францию? Так, вроде, по условиям контракта… мне когда-то обмолвился Максвелл.

— Не знаю, я его не заключал… — с усмешкой отвечал Рон. — Может, вероятно. Но не хочет. Как ты думаешь, сколько проживет девчонка Стюарт с того момента, как ее мать поднимется на корабль в Лейте?

— Пару часов, — предположил Белокурый.

— Меньше. Короче, французская вдова выжидает. И правильно делает. Тюдор, по слухам, требует от своих военачальников немедленного вторжения. Дадли отказался перейти в наступление…

— Дадли отказался⁈

Патрик вспомнил стальную физиономию Джона Дадли, виконта Лайла, сейчас — первого военачальника англичан на севере, и усомнился. Чем-чем, а излишней чувствительностью этот человек не обладал вовсе, и Патрик никогда не поверил бы, что Дадли способен на прямое неповиновение господину.

— Так говорят. Отвечал Генриху, что не к чести короля направлять их всех воевать против мертвого тела Джеймса, его вдовы и дочери в колыбели. У старого вояки благородства-то побольше, чем у Большого Гарри, твоего нанимателя…

— Да уж. Не ожидал. Что Генрих?

— Кто его знает, ты должен быть об этом извещен в большей степени, нежели я.

— Я не писал на юг… пока что. И прибыл не с того юга. Мне нужно понять сперва здесь, что к чему, а уж потом лезть в прежние игры.

— Сейчас поле-то широко, чтоб поиграть, — хмыкнул Рональд. — Соперников немного. Из приграничных никого не осталось при дворе… и двора тоже больше нет. Флеминг, Кассилис, Гленкэрн, Максвелл, Грей — все в плену у сассенахов, взяты на Солуэе, в Эдинбурге — Битон и Арран, при королеве — Аргайл и Хантли. Оно и понятно, горцам вообще не с руки было спускаться в трясины с гор… кому какое дело до наших печалей.

— А ты?

— А я не дурак, Белокурый. Как и ты, я не стал лезть в эту свару между Тюдором и Стюартом. Постучали бы сассенахи в барнекин Хаулетт-тауэр — я бы им ответил.

Лорд Рональд Хаулетт Хей долго, с хрустом потянулся, поднялся с лавки, цепко ухватил со стола бутыль с виски — и прошел кадык вверх-вниз по горлу в глотке, а после он утер рот и взглянул на графа с обычной иронией:

— Я все сказал, Белокурый. Ежели ты ждал вестника Господня — так вот он я. Да вострубит труба, и восстанут мертвые!

Шотландия, Мидлотиан, Крайтон, декабрь 1542

Перегон осуществлялся медленно, лошади порой вязли в снегу по бабки. Хепберны младших ветвей, чьи дома он проходил по пути, Эллиоты, Скотты, Янги, Принглы и даже Тёрнбуллы, отпавшие от верности Керрам… все принимали его так, словно только и ждали возвращения Босуэлла в Лиддесдейл, и этот прием наполнял душу его ликованием, и руку, сжимающую поводья коня — лютой силой. Каждая лига обратно по направлению к Хейлсу прибавляла ему и сторонников, и уверенности в себе, хотя, по правде сказать, уже два года он был в этих краях вне закона. И, кроме Хейлса, было еще одно логово, где залечь, и куда ближе к Эдинбургу, чем Хейлс — дом его жены, Крайтон.

Предупрежденная вестовыми, она встречала их во дворе замка, маленькая очаровательная женщина, медноволосая, белокожая; и кинулась навстречу мужу, въехавшему во главе кавалькады. Хепберн осадил коня, протянул руку, и она вспорхнула к нему в седло, прильнув в его груди, припав к губам поцелуем под одобрительными взглядами кинсменов, довольных согласием графа и графини… Патрик наклонился с седла, ссаживая на мощеный двор смеющуюся госпожу своего дома. Леди Агнесс, казалось, ничуть не удивилась, принимая мужа после долгой разлуки — их ждала теплая зала, согретая огромным камином, длинные столы, на которые слуги уже набрасывали скатерти, расставляли блюда с кушаньями. Привели детей — Дженет еще не исполнилось трех лет, но ее наряжали во взрослые платьица, хотя и совсем крошечные, а Хэмишу сравнялось восемь. Парень был взбалмошного, вздорного нрава, и никто в целом мире не мог с ним справиться, за исключением самого Белокурого. Отца Хэмиш побаивался, боготворил и старался превзойти. Из-за постоянного отсутствия графа мальчишка рос на легендах о нем, которые, как всякая кельтская сказка, были одновременно мрачными, романтичными, душераздирающими и завораживающими; вдобавок мать, подолгу лишенная внимания супруга, безбожно баловала наследника.

— Я буду графом, — это было первое, что сообщил Хэмиш Хаулетту Хею вместо приветствия.

— А ну-ка, поклонись, — сухо прервал его голос Босуэлла. — Невежи не становятся господами.

Так встретились отец и сын после двухлетней разлуки.

Мальчишка стоял возле камина, и рука его покоилась на холке огромного боевого пса.

Хэмиш нехотя преклонил колено, не отпуская, впрочем, ошейника своей собаки:

— Приветствую тебя, господин мой отец…

— … и господ твоих гостей! — неумолимо подсказал Белокурый.

Хэмиш подчинился, но метнул на Рональда такой взгляд, от которого даже Хею стало немного не по себе.