Штандарт с гербом графа приспустили над Южной башней в знак скорби.

О чем поется в песне, мелодия которой, отрываясь с чантеров, теперь вновь летела со стен Хермитейджа в окрестные долы и леса, туда, где за краем неба начиналась зима, леденела смерть? То была старая песня, ее сложили, когда на Флоддене тридцать лет назад полегли и тогдашний король, и знать, молодые, полные сил, и старики, грозные опытом, все, кто мог держать меч, стоять за свободу Шотландии… то была песня, которой, словно актом молитвы, провожал Белокурый Джона Хепберна Бинстона в ночь погребения.

Если Он тебя спросит, что ты Ему ответишь?

Цветы леса, Господи, цветы леса.

Чем ты прикроешь волос своих проседь,

Своих поределых? — цветами леса.

Они росли там, в долине,

Они цвели, погибали,

Кто их семена согреет,

Кто засеет поля?

Поля засевали мясом

Мальчики после жатвы,

Всходили на поле вдовы,

Матери без детей.

И только безумная пела,

Склоняясь над лужами крови —

Мол, лепестки облетают,

Надобно ли жалеть?

Если ты Его спросишь, что Он тебе ответит? —

Цветы леса…

Вернее всех выразил обуревающие рейдеров чувства Йан МакГиллан. К вечеру, прислуживая Патрику за ужином, укладывая графу салфетку через плечо и поднося воду для омовения рук, он решился заговорить:

— Король умер, ваша милость…

Патрик лишь повел бровью, взглянул вопросительно, но ничего не пояснил, и МакГиллан продолжил:

— А что с нами будет теперь, лэрд? Что же дальше, война или сассенахи придут? Нам-то здесь — сам черт не брат, но прочие-то, лотианские, положим…

— Что будет? — граф пожал плечами, отворачивая вышитые манжеты сорочки, опуская в воду кончики пальцев. — Скорей всего, Арран станет регентом, хотя, возможно, они сделают регентшей и вдову — правила ведь какое-то время старая Маргарита. Возможно, они коронуют девчонку… Все повторяется, Йан. У нас опять младенец на троне.

Он вытер руки, влажно блеснул рубин в фамильном перстне.

— Да, но… женщина⁈ — возразил МакГиллан с оттенком отвращения.

— А куда деваться? Обидно, конечно. Джеймс был паршивым королем, упокой Господи его душу, нопоследние десять лет соблюдалась хоть видимость порядка… Но теперь начнется.

— А мы?

— Станем жить, как жили, Йан. Короли приходят и уходят, но разве для нас, в Лиддесдейле, это меняет что-нибудь?

— Вы вернетесь ко двору?

— Не сразу. Акта об измене никто не отменял. Сперва посмотрю, куда дело клонится.

— Не может же быть, — продолжил Йан, запинаясь, — чтобы опалы не сняли. Королева, помнится, жаловала вас, ваша милость…

— Это зависит от того, кого она жаловала в последние года два, да кто при ней сейчас. Хотя сейчас, полагаю, Марии де Гиз ни до Хепберна, ни до кого другого дела нет.

Но гулким эхом отдались в голове его эти простые слова: «Вы вернетесь ко двору? Королева вас жаловала…»

Жаловала, это верно. Еще верней сказать — безумно желала. И сейчас, запертая в Линлитгоу грядущей смутой, еще не оправившаяся от родов, в тревоге за новорожденную дочь, в смятении, в чужой до сих пор для нее стране, без верных людей, без друзей — ибо добрая их половина в плену после Солуэя, а смерть Джеймса откроет дорогу обратно таким же, как сам он, изгнанникам, которым нет нужды питать приязнь к семени Стюартов — это не просто желавшая его женщина… не просто женщина, давно ему желанная. Она, Мария де Гиз, принцесса Лотарингского дома — его, Босуэлла, праведная, предрешенная, законная добыча. Надо только лишь выгадать момент, как вернее добить ее… и Патрик внезапно поморщился от стеснения в чреслах. Фамильная нестерпимая ярость Хепбернов, бешенство крови имели один замес — неважно, на плоть ли, на смерть, но могли утоляться разными способами. Убивать необязательно. Босуэлл кликнул Дженни и велел принести вина. Нетерпеливо, без единой ласки опрокинув девчонку на резной стол, жестоко и неумолимо граф овладевал ею снова и снова, пока не прошли по их телам последние содрогания, не замерли в воздухе короткий стон Белокурого, всхлипывания девушки… ее лицо в блаженном забытье, нежная грудь, освобожденная от шнуровки платья, смятая, трепещущая под ладонью Хепберна, рубин, вспыхивающий в перстне, бесстыдно раскрытые молочно-белые бедра… Дженни одернула юбки, благодарно поцеловала руку Босуэлла, выскользнула из комнаты.

Патрик перевел дух, отпил вина и с нежностью подумал о служанке, позволившей ему усмирить очередной приступ гнева. Теперь можно было и поразмыслить. Как верно он тянул время, выжидая очередной гримасы фортуны… как скоро эта сволочная баба, судьба, сама убирает препоны с его пути! Его не беспокоило, что за дни промедления кто-либо иной посягнет на раненное сердце королевы — кто бы ни посягнул, он разорвет сопернику горло. Нет, теперь он тем паче может не торопиться — пусть-ка иные сыграют пролог мистерии, которая выведет его на подмостки именно в тот час, когда француженка готова будет кинуться в петлю — или на шею дьяволу. На его гордую выю — призового самца из семьи, двести лет поставлявшей опору безутешным стюартовским вдовам… Он мог только один раз вернуться к ней из изгнания, и потому намеревался обставить свое возвращение наиболее зрелищным образом. Неподражаемая, с ее тонким чувством прекрасного, его бы одобрила… как там она сказала, эта рыжая дьяволица, продаваться, не отдаваясь никому из покупателей целиком? Белокурый улыбнулся воспоминаниям. Он возьмет королеву — а дальше? А дальше он пообещает Генриху Тюдору… что? Он отошлет Его жирному величеству такое письмо, что слюни у короля повиснут ниже брылей. Не будь он Белокурый, если Генрих не заплатит ему вдвое и втрое против того, что уже вложил в руку Босуэлла. А дальше… дальше он станет исполнять свои обещания, но именно так, как завещал флорентиец, то есть, согласно их целесообразности. И снова лицо покойного кузена представилось ему — король, не успевший стать воистину могучим, мстительный меланхолик, чувствительный развратник, жестокий чудак, перед смертью предрекший гибель своей династии, если верить тому, что рассказывали в Фолкленде. It came wi a lass, it’ll gang wi a lass!

Он пережил уже свой шквал разочарования и злости от того, что Джейми позорно и бессмысленно подох, от того, что королю уже никогда не хрипеть на лезвии ножа любимого кузена. Он согласился с тем, что ему уже не осквернить супружеское ложе короля — при жизни последнего, увы. Он смирился с тем, что Стюарт бежал от него в преисподнюю, скрылся на берегу Ахеронта, в утлом челне спешно переправясь туда, откуда возврата нет, куда не достигнет любая память, любая месть… но, не будь он — Хепберн, Белокурый должен отомстить даже посмертно. Поиметь его вдову. Продать его дочь. Вот это было бы достойным расчетом с кузеном Джейми, да кровоточат вечно сердечные раны короля в Холирудском склепе! И это будет расчет окончательный и бесповоротный. В многолетнем соперничестве именно он, Патрик, возьмет верх, нанесет последний, смертоносный удар. Йан МакГиллан, показавшийся на пороге комнаты сей момент и увидавший лицо Белокурого, остановился, как вкопанный — прекраснее и страшнее усмешки у лэрда он в своей жизни не видывал.

Распорядок дня установился тягучий, зимний, простой. По снегу, по зиме торопиться и спешить уже некуда. Босуэлл вел себя очень тихо, выжидая вестей о похоронах короля и о назначении регента. За поздним завтраком крупнотканое полотно, натянутое по столу в зале, сбрызнутое водой, чтобы сгладить складки, прокалывал луч низкого холодного солнца, спотыкаясь о потемневшее от времени дерево, о старое серебро солонки. Оголодав по рубке и по временам в седле, Босуэлл ежедневно выезжал верхом либо упражнялся с кем-либо из своры на мечах, ни в малом не давая себе поблажки. Караульня Лиддела жила наготове. Соседи приняли к сведению, что Белокурый снова дома, а для остальных объезжала холмы, настороже, приграничная графская вольница. Мало ли кому взбредет в голову навестить Лиддесдейл. Ночные караулы на стенах пересвистывались, окликали друг друга во мраке, в зимней пурге.

Но бывали дни непогоды, когда не выйдешь во двор помахать мечом, не оседлаешь коня в долгую прогулку. В холмах стенало и выло так, что часовых едва не сдувало со стен, глаза, рты, уши путников, оказавшихся снаружи гостеприимных стен Караульни Лиддела, забивала снежная крупа, человек тут же ложился на снег ничком и не поднимался уже до самой смерти… Когда ненастье в холмах заперло Белокурого в его логове, когда Патрику наскучило слоняться в четырех стенах, спать допоздна, есть досыта, переваривать латынь Цицерона да обихаживать Дженни, он стал жаждать духовного развлечения — собеседников, то бишь. Замкового священника, на коем граф мог бы привычно отточить остроумие при нем более не было, отец Бернард сбежал еще во времена французского путешествия. Дядя Болтон, сложивший с себя обязанности кастеляна, упрямо не подавал голоса из Хаддингтонского шерифства. Брихин отписал мало и скупо, поздравив его с возвращением — и только. С кинсменами сильно не поговоришь, верней, можно, но список тем он исчерпал прежде, чем успел закончиться Цицерон. Постоянная болтовня Йана МакГиллана, напротив, уже раздражила его настолько, что на один только звук обычного брюзжания граф, не утруждаясь в словах, швырял в Йана что-нибудь тяжелое, и старый слуга с ворчанием удалялся. Патрик уже взбесился от безделья ума, когда, в очередной раз снизойдя к нему в своей неизреченной любви, Бог послал ему лорда Рональда Хея.