Шотландия, Ист-Лотиан, октябрь 1542

Когда рыбачья лодка подошла к отмели вблизи устья Тайна, Патрик прыгнул за борт, несмотря на предостерегающий вопль слуги, по колено в ледяной воде побрел по мелководью к берегу, и там, не чуя ни тела, ни души от великой усталости, лег на острую мелкую гальку. Вечерело. Над ним медленно гас сентябрьский закат, и кровь солнца стекала с небес, капала за горизонт. Продрогший, истерзанный долгим перегоном, безгранично счастливый, он лежал навзничь, смотрел в небо, искал Бога, будучи уверен, что и Всевышний в эту блаженную минуту наблюдает за ним. Не пытался обернуться и взглянуть на землю, к которой так страстно стремился, ибо знал — разорвется сердце, потому что вид холмов, и сиренево-серая дымка, и запах осени в палой листве… это была Шотландия. Не пытался обернуться, знал — в ближней лощине его наверняка ожидает старый МакГиллан с лошадьми, чтобы сопроводить своего господина в Хейлс, а сейчас среди сумерек он пройдет тропами, знакомыми с юности, и вереск будет путаться в ногах, точно ласкаясь… Он дома. И больше ни одному королю мира не позволит безнаказанно отнять у него Шотландию. Никому, никогда. Впрочем, когда бы не разлука, он не узнал бы к ней такой алчной любви…

— Ваша милость… — Том Тетива, по пояс мокрый, сиганувший в воду вслед за графом, с беспокойством заглядывал ему в лицо, наклонясь над лежащим лэрдом. — Вы благополучны?

Вокруг него уже собралась вся малая свора, проведшая с Белокурым два года изгнания, и родные эти рожи, которые куда привычней были ему уже в жаркой влаге Венеции или в пивных склоках Берна, вдруг показались настолько неуместными на отмели Тайна, на фоне угасающего неба над Шотландией… что Патрик Хепберн расхохотался в голос, протянул обе руки своим, и те поставили лэрда на ноги.

— Более чем, старина, — сказал он, опершись Тому на плечи, — пошли, ребятки.

Он был дома, вне закона на своей земле, под угрозой казни за измену, без прав и денег, без людей и власти, в чужом тартане и в костюме с чужого плеча, но какое это имело значение… он ощущал себя так, словно время, остановившееся два года назад и замершее в бессмысленности, влилось в жилы свежей кровью, горячим теплом, хмелем жизни и мелкими льдинками близкой гибели. Это пьянило крепче виски, слаще женщины. Едва Джеймс узнает, что он вернулся — и начнется потеха…

Ватага оборванцев пересекла отмель, вскарабкалась на берег, пропала в холмах.

Привал сделали до Трапрейна.

Босуэлл сидел на сухой кочке, завернувшись в подмокший плед, Бернс был выслан к Хейлсу, оповестить, навести мосты.

— Ваша милость, лэрд, дозвольте мне, а? — долговязый, светловолосый Том Тетива, переминаясь с ноги на ногу, стоял перед графом с просительным выражением лица. — А то, кто его знает, что там на уме у гарнизона.

— Да ни к чему, Том, еще успеешь, — Молот и Щеколда подскочили с земли на мягкий стук копыт лошадей, ведомых шагом, граф не обернулся. — Вот МакГиллан и знает.

В глазах у Йана МакГиллана стояли слезы. Босуэлл ничего не сказал, только похлопал того по плечу. Горец пришел с двумя галлоуэями, суточным запасом провизии, парой пистолей и клинком. Великолепный арсенал, чтоб завоевать замок своих отцов одним махом. Разожгли огонь, грелись, разговаривали, пили до темноты… виски! Господи ты Боже мой, никогда б не подумал, что так соскучился по этому вкусу, словно по молоку кормилицы. Глаза Босуэлла в сумерках тоже подозрительно разъедало не только от дыма. Дела обстояли проще, чем он полагал, а, впрочем, Джон Хепберн писал о том же самом: гарнизон в Хейлсе был прежний, родной, а вот коменданта король поставил своего, и своих людей присылал для сбора налогов. Люди Стюарта побывали на Михайлов день, вымели все, что можно, из кладовых, однако до весны уже не появятся.

— Дыра в спорране — не дыра в голове, — пожал плечами Белокурый. — Справимся. Главное, чтоб языки за зубами держали.

К Хейлсу подошел ночью, с воды, на лодке, спрыгнул на берег у Восточной башни, едва не оступившись на мокрых камнях, нашарил задвижку на двери… постучал, перекинулся парой слов, когда открылась черная щель, проскользнул внутрь. В течение часа все было кончено в спящем замке — немногие люди короля Джеймса обезоружены, связаны, обошлись без единой капли крови.

— Что с ними, ваша милость? — осведомился управляющий Роберт Бэлфур.

Толстяк лучился счастьем при мысли, что Хейлс вернулся в руки подлинного господина.

— А в башню их, там, под голубятню, кормите изредка, пусть покукуют пока… и чтобы никаких разговоров, Роберт, никаких слухов, понятно? Жить как жили, ничего не произошло.

Бэлфур, усмехаясь, послал девушек прибраться в покоях его милости, пока парни тащили вниз, в холодную, из тех же покоев коменданта короля, взятого с постели в одном исподнем.

Ничего не случилось, как же!

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, ноябрь 1542

Те планы, что строил он в Венеции, на постоялом дворе наискосок от Санта-Мария-Матер-Домини, а после — приходя в себя после отравы в доме Аретино — где они? Вернувшийся на родину, расчетливый и уравновешенный, полный огня под покровом сдержанности, что он был принужден делать? Снова ждать, снова залечь в своем логове. Всякий день вносил новую смуту в людей и обстоятельства вокруг. Войну нельзя оттянуть, а потому придется в нее вступить — и добить вместе с победителем того, кто проиграет. Штандарт восстания, если Джеймс не простит его, легче поднять на поле боя, над телами павших.

И две недели спустя возвращения граф Босуэлл в Хейлсе созывал своих на войну. Мрачной строгости всеобщего ополчения не наблюдалось, скорей, происходила привычная для этих камней и стен горячая и злая кутерьма предстоящего набега. Два года пустовавший Хейлс ожил и дышал полной грудью — еще до заката, когда все эти парни уйдут за своей судьбой, ему предстоит снова погрузиться во мрак безлюдия и молчанья.А покамест котел кипел, паром срывало крышку.

Патрик бродил среди своих, обнимался с ребятками, часть из которых были его детской свитой сорванцов в Сент-Эндрюсе, протягивал руку для лобзания мальчишкам, явившимся вместе с отцами, целовал девиц, провожающих женихов, принимал от стариков побасенки и благословения. Затем по двору от края до края шевельнулся, вздохнул и возрос крик, перекипевший под конец вовсе в свирепый боевой клич:

— Босуэлл, хей-хо, Босуэлл! Хепберн и святой Андрей! Идем навстречу! Босуэлл идет!

Патрик, сидящий на ступенях лестницы, ведущей в часовню замка, поднял руку, и тотчас все смолкло.

— Я провожаю вас туда, откуда вернутся не все, парни. Наш король снова повздорил с сассенахами, а кровь проливать нам. По мне, сгинули бы они все разом, чертовы южане, но святой Андрей покамест никак не договорится об этом со святым Георгием…

Рейдеров прошибло хохотком.

— По закону я не могу приказывать вам, ребята — вы знаете, почему. Потому что Джеймс Стюарт возлюбил гордыню превыше чести, и больше не считает меня ни графом, ни бароном… И этим землям я уже не хозяин, и вам больше не господин.

Последние слова покрыл гул толпы, из дальних рядов нестройно закричали «иду навстречу!».

— Стюартам я тоже более не слуга, — продолжал граф, — но я шотландец. Король играет в войну, а наше дело — пожива. Каждый, кто не хочет сложить свою голову в драке, пусть остается — вас не осудят, все знают, что изменник Босуэлл не выйдет за короля. Но те, кто пойдет на битву, пусть идут до конца. Резали в рейдах — станем резать и в поле. Я зову вас драться и умирать, Хепберны, но впервые я не веду вас в бой…

— Лэрд, стал-быть, кровь твоя пожиже, чем была у графа Адама? — тотчас перебил Патрика стариковский непочтительный голос.

Патрик поднялся со ступеней во весь свой немалый рост. Солнце опаляло золотом его гриву, кипящее солнце, последнее в ноябре, на груди поверх сорочки посверкивала дедовская плоскозвенная цепь, дублет был распахнут. Взор его безошибочно нашел в толпе говорившего:

— Это сказал ты, Однорукий Том? Твоя левая загнивала, раздробленная английской стрелой, пока ты вез с флодденских полей тело моего отца, и ты же учил меня держаться в седле, когда мне было четыре… Ты назовешь меня трусом? Твой внук десять лет ходил со мной против Невиллов — хоть раз я показал в драке спину? Твоего сына я вытащил из заварухи в Рэби, когда сассенахи взяли нас за горло — вот, я заработал этот вот шрам на гладкой графской шкуре… — Патрик одним молниеносным движением разорвал на себе сорочку до пояса — левое плечо было обезображено старым рубцом — и стоял сейчас с обнаженным торсом перед своим народом, уязвим, неумолимо прекрасен. — Ну, кто назовет меня трусом и ответит за свои слова?

Гул одобрения вспух в толпе и заворочался, словно сонный медведь.

— Я бы вышел на бой, да гори огнем Джеймс Стюарт, если бы сам король вел нас против англичан. С мечом в руке я доказал бы свою верность Шотландии. Но он поставил командовать нами этого малохольного, четвертого сынка Розлинского барона, и для него не будет большего счастья, чем в колодках отправить бывшего лэрда Лиддесдейла в Эдинбург, а там, ребята, меня снова станут судить и отрубят голову — за то, что я самовольно вернулся охранить Шотландию в ее черный час. Хотите вы этого? Наследник у меня есть, так не лучше ль умереть третьему графу Босуэллу, еслирод сомневается в его доблести? Ну, скажите, пойти мне в тюрьму и на плаху?

Толпа взорвалась воплями, сыпля проклятиями в адрес короля, выкрикивая здравицы своему любимцу и господину.

— Мож, Синклеру-то не с руки будет казнить тебя, лэрд, — предположил кто-то из молодых, — он же вроде в свойстве с тобою через госпожу графиню.

— Ну, ты тоже — вроде как свояк Джоку из Монкригга, однако ж, что ни ярмарка, рожу-то друг другу это вам разбить не мешает, — возразил граф.

Толпу вновь разорвало хохотом. Однорукий покряхтел и проворчал примирительно:

— Господь с тобою, лэрд, никто не скажет на тебя дурного… Однако не по-людски и не по-божески, чтобы Хепбернов вел в бой не Хепберн…

— Ну, это мы решим по-божески, старина. За главного с вами пойдет Джон Бинстон. Никто не скажет, что белая бешеная лошадь Хепбернов не вела в бой своих сыновей.

И тотчас над двором под вал взлетающих голосов и вой волынок пополз вверх штандарт с гербом бинстонских — помимо львов, серебряная пятиконечная звезда третьего сына.

На светлой коже обнаженного торса Босуэлла, разгораясь от осеннего холода, сиренево наливался кровью рубец.

Тем же вечером в покоях Западной башни хозяин Хейлса прохаживался от стены к стене, покуда Джон Бинстон, не чинясь, сидя на лавке у стола, попивал осенний эль из запасов, не вполне уничтоженных людьми Стюарта.

— Пойдешь не торной дорогой. Осмотрись, подумай, прежде чем настичь Максвеллов… под Синклера не вставай.

— Понял, лэрд.

— Лорду Джону скажешь, что тебя послал Болтон. Про меня станешь молчать, коли не спросят. А коли спросят — станешь молчать особо. Штандарты до боя не поднимать… в драку не лезть.

— Само собою, лэрд. Спасибо за доверие.

— Да какое, к черту, доверие… — отвечал кузену хмуро. — Ты меня понял, Джон? Разведать да и уйти, под английские мечи не соваться.

Джону Бинстону уже хорошо на четвертый десяток, а бешенства в бою возраст не поубавил. Горяч, как черт, безумен, как лучший из Хепбернов. Болтон просил командования в этом рейде, который легко мог перейти в войну с сассенахами, но Босуэлл не позволил, Ролландстону прямо велел остаться дома, но Джон… сидит на лавке с этой своей улыбочкой на добродушном лице, выпивает, закусывает овечьим сыром, наслаждаясь каждой минутой мирного времени, весь в предвкушении доброй драки. У Джона одна жена — рейдерская воля, у Джона один Бог — удача рейдера. Не лучший командующий, но с тем, чтоб разведать и уйти, должен управиться.

— Не извольте беспокоиться, лэрд, все будет в лучшем виде.

— А то я тебя не знаю, — хмыкнул граф.

И обнялись на прощанье.