Баню Мерген все-таки протопил напару со Столетовым, заглянул в домик позвать отстающих к столу. Отстающие приплелись нога за ногу, плюхнулись рядышком на диван. Весь дом умопомрачительно пах разогретым пловом и жареным позами, взятыми навынос, вываленными в кастрюлю, укутанную махровым полотенцем. Полотенце с приходом отстающих отправилось прочь, а позы — по тарелкам. И это было божественно, потому что после Акимова Тане есть хотелось зверски, как в последний раз.

— Татьяна? — спросила Лина с пониманием, едва ее довольную морду увидав.

Спросила, понятно, не при всех, а когда отошли в кухню чай заваривать, чашками тот стол обносить.

— Что Татьяна? Ну да, завалил, пока вы отвлеклись. Или я его — не поняла пока. Но, в целом, без разницы.

— Понятно.

— А что, парень славен пикапом?

— Да вроде нет. Лешка, напротив, посмеивался, что Костенька очень уж явно поплыл, давно, мол, такого не видел.

— И как давно? Что вообще про него знаешь?

— Да ничего почти. Толковый, в дивизии на хорошем счету, командование хвалит.

— Говоришь уже солидно так, как типичная госпожа маеорша…

— Могу короче. Разведен, сорок лет.

— Ой, маленький какой!

— Ну да, ты-то у нас Баба Яга пожилая, искушенная. Съешь — и не заметишь.

— Сразу не съем, может быть… Хотя попробую. Всего-то съесть не успею, времени маловато.

И от мысли, как она будет пробовать на вкус Костю Акимова, на лицо ее вернулось крайне, крайне довольное выражение. А тот, поймав взгляд Татьяны Павловны, подмигнул от стола и ляпнул ей в тарелку еще парочку поз.

— Что, решила все-таки портить нам кровь на постоянной основе?

Когда человек голый, его легче спросить о разном. Таня и раньше это знала, но вот сейчас ощутила на себе. Жаль, а так всё хорошо начиналось… Столетов уже вынул Лину из парилки, в пару сидели они в Дашей вдвоем. И та была расположена спрашивать. Но Таня и сразу подумала про нее, что не дура, просто прикидывается, потому что ей так удобней, а теперь догадка в очередной раз подтвердилась. Ну да, компашка мелкая, все про всех всё знают и понимают. Да еще тут, в тесноте-то, два домика на двор — что скроешь?

— Что сразу на постоянной? — отвечала уклончиво. — Как пойдет.

Но Даша со своим обычным прямодушием барана продолжила:

— Костя хороший. Но имей в виду, жена его бывшая — сучка.

— Типа как у Столетова?

— Что у Столетова? А, бывшие. Ну, у него они одинаковые обычно, как по ГОСТу выбирал. А твоя подруга совсем из другой категории, что странно… Да и я всего трех видела.

— Жен⁈

— Теток его. Жену одну, и она того же типа, как все тетки.

— Аскаридного?

Даша всхохотнула:

— Ну, ты язва… Да. Глистоподобного. И остальные такие же длинные, типа милые, условно интересные. Некоторые даже со следами интеллекта на лице. Ну, окромя последней, с ней что-то не задалось.

— Да уж, видела… ее интеллект.

— Художница, что с нее взять… Нет, у Акимова просто сучка молоденькая. Видеться с сыном не дает.

— Почему не дает?

— А из вредности бабской, как по мне. Она ему сцены устраивала без конца, просто чтоб побегал за ней, то купил, сюда свозил, поревновал… Ну, и заигралась, надоело ему однажды очень сильно. Когда со службы вернулся, а ее с пиджаком застал.

— Рыжая? — спросила с пониманием Таня.

— Ага. Но не как ты, а крашеная. Но для него рыжая — это больше про характер, чем про цвет.

— Где он взял-то такое счастье, сам вроде не дурак…

— Все они не дураки, и кому от этого легче? Думают в этом деле нижним мозгом, всякую дичь в постель тащат… Пацаны, что тут сделать.

Таня чудом придержала язык спросить про Мергена — так ли его в этом плане расценивает жена, как прочих.

— Слепят из говна и палок идеал себе и… имеют его, — мрачно заключила Даша, глядя в одну точку, и Тане совсем расхотелось спрашивать про Мергена.

— Мы, можно подумать, в этом от них чем отличаемся.

— Ничем, твоя правда, — Даша встряхнулась и завершила. — А вот Костя не из говна и палок, Костя хороший, и ты его нам не обижай, неважно, временно или постоянно.

В пустом доме стояла тишина, непривычная городскому слуху — снаружи только скрип снега, если пройдет кто, издалека, лай собак, которых всполошил случайный прохожий. И где-то в ночи дышали горы, с укором молчал дацан, в котором всерьез планировала Таня отказаться от мужиков. Но что-то пошло не так… И всё было в этом мире, за полземли от забытого напрочь Красногвардейска, чужим, новым, незнакомым. И вещи лежали кучей, не поймешь в темноте, чьи где, поверх бомберской куртки непристойно развалились лыжные штаны и эротичное розовенькое термобелье — поутру разбегутся, как их хозяева. То, что было сексом на одну ночь, упорно начинало напоминать что-то совсем от него отличное. Из приоткрытого в январь окна холодно и остро пахло зимой. Поежилась, пожаловалась:

— А дома у меня простыночка есть электрическая, ложишься — а уже в постели тепло…

— То есть, я для тебя недостаточно горяч… Засчитано, — усмехнулся, лицом окунувшись в гриву ее, разложенную на подушке.

— Да не об этом я…

— Иди ко мне, согрею без простыни.

Обнимает так, что даже ее очень опытная голова кругом идет. Уговаривала себя, что это эффект длительного целибата, перемежаемого дурным сексом, да не тут-то было. Не билось что-то в глубине души. Билось сердце. Тепло, тепло, еще теплее, вот… горячо! Как в детской игре, всякий раз увлекательной. Игра в прятки сердца. И что, если найдет?

— Я всё думаю, как будет, когда ты уедешь…

— Ну, будет как-нибудь, — отвечала, пристроясь головой летчику на плечо. — Не хочешь, чтоб уезжала?

— Нет.

— Это потому, что ты меня не знаешь совсем. А то бы радовался… Да и завтра еще день целый. Успеем надоесть друг другу.

— Ой, вряд ли. Дальше — больше. Я очень хочу, чтобы ты осталась.

Надо было как-то сбить его с этой романтики в интонации, от которой у бравой Тани Медоед все нутро переворачивало до больного. Потому что нельзя такой интонации допускать, если с человеком остаться не планируешь. А она не планировала. А вот он уже там, и что теперь делать?

— Ты почему развелся, Костя? Сына ведь любишь…

— Что за манера — в постели о бывших спрашивать. И при чем тут сын? Сын — отдельно. А Катя была… красивая. Но нечестная, — помолчал. — А ты?

— Оба раза? Первого мужа я очень сильно любила. А он меня — нет. А второго… я очень сильно любила. А он меня — тоже нет. Совпадение? Нет, не думаю.

— А ты что?

— А я любить перестала.

Всё понял. Ничего не сказал, только обнял крепче. И тут спросил то, что боялась услышать, потому что оно требовало ответа:

— А со мной осталась бы? Даже не любя?

Ох, как говорить не хотелось! Зачем только он затеял… Лучше бы просто секс! А еще говорят, что это женщины не умеют молчать в постели.

— А с тобой я и остаюсь, Костя, на целый завтрашний день.

Помолчал, потом черту подвел:

— Не так уж мало, ты права. Спать давай, завтра еще в горы сходим. Лучше выспаться.

Но прежде, чем спать, еще пару раз устали друг об друга, потому что зачем же зря время терять из того, одного на жизнь остающегося дня.