Ну, дела! Ночь была…

Сначала они с Костей съели плов под травяной чай. После половины дня на морозе есть хотелось нестерпимо. И Таня поставила Даше Арсалановой второй плюсик в карму — и за то, что Колю увела вовремя, и за плов. Потом перешли на треп и коньяк. Коньяк у Акимова оказался самаркандский, и не коньяк то был, а чистое живое золото. Падал в глотку сгустком света, расширяясь и клубясь по мере продвижения по пищеводу, и до желудка доходил уже сгустком тепла. Первый раз пила такое диво. И пах виноградом, и солнцем, и несказанной красы и прозрачности Востоком. Слезы джинна, а не коньяк. И у Татьяны он хорошо шел под шоколадку, хотя собутыльник и уверял, что это читерство и пошлость — так портить напиток вкусовым сочетанием. Столетов не наврал, Костик впрямь трепался и шутил — и шутил славно, не чета терентьевским дачам. У иных мужчин есть редкий талант — соблюдать границу близости, на которой тепло не переходит в липкость, вот и Акимов был из таких. И есть большая удача — когда с мужчиной интересно еще и говорить, а не только слушать его, смотреть на него, восхищаться им, далее по списку. Всё это Татьяна по жизненному опыту умела и исполняла при случае исправно, но вот засада, с Акимовым хотелось не исполнять, а расслабиться. Как с живым, удивилась своему этому ощущению, как с настоящим. А не как обычно. Господи, да что ж такое творится с нею!

А оно творилось, творилось, творилось…

От коньяка стало жарко, Акимов стянул с себя через голову водолазку, остался в футболке, повел плечами, потягиваясь. Ростом не сильно выше Тани, был он хорошо сложен, плотно, компактно, так, что хотелось ладонью ощутить ту несомненную плотность, прикоснуться к добротности творения. И не оставляла ее назойливая глупая мысль, сдобренная алкоголем и трепом: а не наврал ли Столетов и об остальных умениях дружбана, помимо шуточек? Ладно, решила, оттаяв на коньяке, ежели подкатит — проверим. Тем более, что Геныч с супругой так вовремя свинтили домой. Ох, и проест Саша плешь своему мужу дорогой…

— Сашка нормальная, — сказал, считав ее раздумья, — но за подругу переживает очень. А подруга… ну, ты видела… не из сообразительных. Но теперь вряд ли полезет к Лине, когда Леха ее так отшил на глазах у всех.

— Ну, не скажи. Есть особо одаренные особы, которых и такое не остановит. Причем, не потому бы, чтоб она обратно Столетова теперь захотела — ну, я бы не захотела после такого — а чисто чтоб подгадить обоим. А Лине нервничать нельзя.

— А, вот что Столетник больно радостный ходит последнее время, я что-то подобное и подозревал.

— Так, только не трепаться.

— Тань, могила!

— Слушай, ты давно его знаешь?

— Года три-четыре. А что?

— Да любопытно просто… что это он так часто баб меняет, если яхонтовый такой.

— А… ну, так сама его и спроси прямо, — ухмыльнулся. — А тебе это за каким интересом знать надо?

— Линке с одним мужиком уже очень в жизни не повезло, не хочу, чтоб второй такой же завелся.

— И что, ты ее силком из-под него выдергивать станешь, даже если?

— Гм. Ну, не буду, верно.

— Ну, так и оставь всё, как есть, сами разберутся. Как по мне, Столетов нормальный, но я за ним замужем не был — а у женщин, известно, другой спрос. А как ты думаешь, я тебя подпаиваю, чтоб про Столетова с тобой разговаривать?

— А зачем еще?

— На тебя посмотреть. Чтоб ты спокойно посидела. Ты ж… шебутная, носишься, встреваешь везде, чужие дела решаешь. Заканчивай, Тань, пора собой заниматься.

— И как ты это предлагаешь? Собой?

— Да как пойдет, — улыбается. — Я, конечно, не такой красивый, как Столетов…

— Ты лучше, — приглядевшись, сказала совершенно искренне. — Он, как по мне, чересчур смазливый… даже не будь муж подруги. Я красавчиков не усваиваю вообще.

— Это почему, интересно?

— Опыт есть. Муж был красавчик, — и верно, как ей показалось, считав взгляд. — Ну, что ты на меня так смотришь? Да, в нашей паре я была умная, он — красивый.

— Так ты красивая…

С искренним недоумением от ее слов. И уточнил:

— С такими ногами, Тань, ты можешь себе позволить быть сколь угодно… умной. Если захочешь, конечно. Кофе, коньяк, потанцуем? Как ты танцевала у них на свадьбе… я такого не видел никогда!

— Там я со злости. Надо было как-то переключиться.

— Я б тебя с удовольствием разозлил еще разок, чисто чтоб посмотреть…

Коньяк был впрямь хорош, но становилось тепло и лениво от него:

— Танцевать я сейчас не… И коньяка хватит уже. Просто посидим.

Просто сидели рядом уже, не напротив, как прежде. И Костя беззастенчиво пялился в упор этим темным своим взглядом, бархатным и вязким одновременно, и жгло, когда прикасался коленом или плечом, отставив чашку чая на стол. Поняла вдруг, что очень давно не была с мужчиной вот так — и рядом, и по-человечески, и чтоб самой не продаваться, и чтоб заранее деловито не выспрашивать ТТХ табельного оружия. Неприятненько всплыло скептическое соображение, что и тут, при всех его бархатных взглядах, улыбках, интонациях, при годном торсе легко может она напороться на сущее недоразумение, расстегнув ширинку… Или на обычное «вошел-вышел» за минуту, чего ни в малой степени не хотелось. Лучше никак, лучше просто посидели-потрепались, чем опять разочароваться. И она почти расстроилась было заранее, но тут он отвлек от размышлений:

— Тань, а Тань…

— Что?

— А если я тебя поцелую, ты отбиваться будешь? Если что, лучше в челюсть, чем в глаз.

— А это смотря как поцелуешь… Почему в челюсть?

— Так мне за руль послезавтра. Лучше ж с двумя глазами.

— Логично. Ну, ты попробуй, а там как пойдёт.

Долго упрашивать попробовать не пришлось. Прильнул, прижал, и дело пошло — целоваться и впрямь умел:

— А если так…

Дальнейший разговор шел с паузами, в которые Акимов внедрял воздействие — и внимательно отслеживал его результат.

— Или так… И вот так тоже могу…

— Можешь отлично, Костя, но еще никто меня так долго не раздевал.

— Скажи честно, просто еще никому не приходилось извлекать тебя из лыжных штанов. Какое эротичное термобелье, ммм… Слушай, а как у тебя с этим у самой?

— С чем?

— Ну, чтобы на ручки взяли. Есть такой запрос у населения твоей головы?

— Семьдесят.

— Что семьдесят?

— Килограммов, Костя. У меня мозг тяжелый и кость широкая. И население в голове.

— И что? Я в зале больше твоего веса поднимаю…

И поднял. А потом не только поднял, но и уложил. И, когда добралась снять с него брюки, несколько нервно расстегнула ширинку, проверила… Костя в моменте, как ни был процессом увлечен, аж всхрюкнул и заржал, взглянув на ее лицо:

— Что⁈ Что ты там такое нашла неведомое?

Кажется, ее в краску кинуло. Это её-то! Кинуло от какой-то честности происходящего, от настоящести мужчины рядом, от того, что ведет себя, как впервые дорвавшаяся — в свои несгораемые бронированные сорок пять.

— Ничего!

— Не гожусь? — уточнил с весельем в глазах.

— Полный порядок у тебя с табельным оружием, товарищ майор. Прямо очень полный… порядок!

Что сказать, Столетов нигде не наврал, рекомендуя приятеля. Ржали вдвоем всю дорогу, было с ним легко и весело, азартно и увлекательно. Авиация начинается, заканчивается дисциплина. Целовал и там, где взрослая уже, и делал это высокопрофессионально, что уж. Оружием не только владел, но умел пользоваться, аж всплыло в голове столетовское «с оружием они не хуже меня обращаются», хотя и сказал истребитель не про то — но в точку как. И в ту самую точку на практике Костя и попадал, про которую все слышали, но никто не знает, где она расположена… буквально, в десяточку. Скучный, правильный? Только не в горизонтали. Нет, конечно, оно было правильно, безусловно правильно с точки зрения ее удовольствия, но вовсе не скучно. На такое скучно она согласилась бы и на подольше, дайте два. Сколько там у нее времени до вылета? Пара дней? Надо использовать с толком.

С мужчиной в постели должно быть тепло. И не потому, что оба — под одеялом. Если кровь не разогревается, не бежит быстрей, если всё остается на уровне голых телодвижений, то зачем оно? Ни кайфа, ни расслабления. Расслабься, сказал, отключи голову. Таня запротестовала было, мол, она и так расслабилась, но только смеялся в ответ:

— Да брось. Сейчас поймешь, про что я, рыжая…

И она поняла, причем, два раза подряд.

С мужчиной должно быть тепло…

С этим тепло. Удивительное дело, как с ним тепло.