К Кондратенко я приехал ровно в десять.

Кабинет начальника сухопутной обороны крепости стоял не в Старом и не в Новом Городе, а на отдельной скалистой высотке у северо-восточного края гавани, в небольшом каменном здании, построенном два года назад нарочно для штаба сухопутного отдела. Здание было простое, одноэтажное, без всяких украшений, с двумя окнами по фасаду и с тяжёлой дубовой дверью. У двери стоял часовой, обыкновенный солдат Двадцать пятого Восточно-Сибирского полка. Он отдал честь, не моргнув глазом, как будто к нему каждый день приезжали приамурские генерал-губернаторы.

Лопатухин встретил меня на крыльце. Провёл по узкому коридору в кабинет. В кабинете было тепло, пахло табачным дымом и сосновой смолой от свежеоструганной мебели. Кондратенко стоял у окна, спиной к двери. Когда мы вошли, он повернулся.

Кондратенко был не такой, каким я его себе представлял.

По моей советской памяти я ждал увидеть человека плотного, с круглой бородой, в кителе с орденами, как на портрете в учебнике. На самом деле передо мной стоял худощавый человек среднего роста, с очень прямой спиной, в простом тёмно-зелёном кителе без всяких знаков, с короткой тёмной бородкой, тронутой ранней сединой. Лицо у него было узкое, с высоким лбом, с тонкими губами; глаза серые, внимательные, не быстрые, а долго смотрящие. Возраст — лет сорок шесть, сорок семь. Это был учёный человек в военном мундире. В нём от первой минуты чувствовалось что-то университетское.

Я подошёл. Мы пожали руки.

— Николай Иванович. Спасибо, что приехали.

— Роман Исидорович. Это я Вам должен сказать спасибо. За то, что приняли меня без формальностей.

— Бросьте. Какие могут быть формальности.

Голос у него был тихий, чуть глуховатый. Он не повышал его и, видно, в обыкновенной службе не повышал. У него люди должны были слушаться от того, что молчали, чтобы расслышать.

Лопатухин остался у двери.

— Роман Исидорович, я Вам утром говорил, штабс-капитан мне нужен будет позже. Он может пока?

— Конечно. Степан Васильевич, ступай. Через час будь поблизости.

Лопатухин козырнул, вышел. Мы остались вдвоём.

Кондратенко указал на кресло у окна. Я сел. Он сел напротив, не за стол, а в такое же кресло. Между нами стоял низкий столик с чайным прибором.

— Чая хотите?

— Хочу.

Он налил сам. Не позвал вестового. Это я тоже отметил.

Я отпил. Чай был обыкновенный, крепкий, без всяких изысков. У Кондратенко, я понял, дома было устроено просто.

— Роман Исидорович. Я Вам скажу сразу, прежде чем мы пойдём к серьёзному. Я приехал к Вам не как старший по чину. Я приехал как товарищ. У меня к Вам есть несколько частных вопросов, и у меня есть несколько частных предложений. Если Вам что-то из них покажется неприемлемым, скажите. Я не обижусь.

Кондратенко чуть наклонил голову.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Прежде всего. Я Вам полтора года назад устроил Ваше назначение сюда. Без шума, через Селиванова и Куропаткина. Я Вам этого никогда не говорил, потому что не считал нужным. И сейчас говорю не для того, чтобы записать на свой счёт. А для того, чтобы Вы знали: я Вас здесь хотел. Я считал, что Вы единственный человек, кто сухопутную оборону Артура поднимет до того, до чего её надо поднять. Я в Вас был уверен полтора года назад. Я в Вас уверен и сейчас. Я Вам это говорю.

Кондратенко долго молчал. Потом отпил чая.

— Николай Иванович. Я об этом догадывался. Куропаткин мне в письме при назначении написал одну строчку, которой я тогда не понял. Он написал: «Роман Исидорович, это назначение Вы отбываете в Артур не от меня одного». Я тогда долго думал, от кого ещё. У меня в Петербурге своих покровителей нет. Я понял, что это либо Витте, либо Вы. Витте мне в строительстве в Артуре скорее мешал, чем помогал. Значит, Вы.

— Значит, я.

— Спасибо, Николай Иванович. Я Вам это говорю сейчас, потому что Вы это сказали первый.

Мы оба помолчали. Я отпил ещё чая. У меня в этот момент в груди слегка сжалось — не от стенокардии, а от того тяжёлого тёплого чувства, какое бывает у старого человека, когда он находит молодого товарища, в которого можно вложить силу.

— Роман Исидорович. Теперь по серьёзному. У меня к Вам три вопроса и одно предложение. Можно по порядку?

— По порядку.

— Первый вопрос. У Вас по сухопутной обороне крепости что главное на сегодня?

Кондратенко поставил чашку. Подумал.

— Главное у меня сегодня одно. Незавершённость работ. По проекту инженер-генерала Кононовича-Горбацкого крепость на сухопутной стороне должна была быть закончена к январю девятьсот четвёртого. К этому январю должны были стоять девять фортов первого пояса, шесть промежуточных литер, два редута, тридцать с лишним батарей разного назначения. На самом деле к нынешнему дню у меня готовы пять фортов из девяти, четыре литеры из шести, один редут, и батарей около половины. Это первый ряд. Второй ряд, который должен был только начинаться, не начат вовсе. То есть у меня на сухопутном фронте — крепость наполовину. И на эту наполовину я должен буду опираться, когда японцы подойдут.

— Сколько времени Вам нужно до полного исполнения проекта?

— По мирному графику — полтора года. По форсированному — восемь месяцев. Если из Петербурга пришлют деньги и материал сразу.

— Из Петербурга пришлют деньги и материал?

Кондратенко чуть усмехнулся.

— Из Петербурга я последние шесть месяцев получаю в ответ на свои запросы письма с подписью «по рассмотрении вопроса». Это значит «нет». На моих представлениях лежат пометки Стесселя «поддерживаю», но к ним лежат пометки Алексеева «по существу не возражаю, однако в нынешнюю смету не вписывается». То есть нет.

Я кивнул.

— Роман Исидорович. Я Вам по этому вопросу могу помочь в одном. У меня в окружной казне на чрезвычайные расходы есть фонд, из которого я могу выделить Вам сто пятьдесят тысяч рублей через моих подрядчиков в Хабаровске и Владивостоке. Не на форты — фортов из Хабаровска не достроишь. А на материалы: цемент, рельсы для бронепоездов, колючую проволоку, лесоматериал для блиндажей. Из Владивостока на пароходе до Артура десять дней, я этот канал держу.

Кондратенко выпрямился в кресле.

— Николай Иванович. Это очень большие деньги. И это — минуя Алексеева?

— Минуя Алексеева. Алексеев в моих фондах не распорядитель. По моему рескрипту от государя я этим фондом распоряжаюсь самостоятельно для любых нужд края и сопредельных областей в обстановке угрозы войны. Юридически безупречно.

— Это меня выручит. Очень.

— Условие одно. Деньги пойдут через Селиванова, который вышлет их моим именем по обыкновенным накладным как «материалы для строительных работ в Приамурском округе». Дальше — через подрядчика во Владивостоке, который их получит, и в обмен на эти деньги доставит Вам материалы по тем спискам, какие Вы пришлёте. Подрядчик во Владивостоке мой, он Вам не задаст ни одного вопроса. Все накладные оформляются на укрепления Владивостокской крепости и в последний момент переадресуются Вам.

Кондратенко смотрел на меня. У него на лице впервые за разговор появилось что-то живое.

— Николай Иванович. Я этим в три месяца достроил бы то, что иначе достраивал бы год.

— Достраивайте. Списки присылайте сегодня же. Я их Селиванову переправлю с курьером.

— Слушаюсь.

Я помолчал. Сделал ещё глоток чая.

— Второй вопрос. У Вас на восточном фронте обороны, на форте номер два, по моим сведениям, есть строительная проблема. Не вся, а по двум казематам. Я Вам об этом сейчас скажу не как доказанное, а как предположение, требующее проверки.

Кондратенко чуть нахмурился.

— Какое именно?

— По недостаче цемента в строительные сезоны прошлого и позапрошлого года верхние перекрытия двух казематов форта номер два построены с прочностью на тридцать процентов ниже проектной. Это значит, что под прямым попаданием тяжёлого снаряда они пробиваются с одного раза, тогда как соседние, построенные по проекту, выдерживают по два-три. У меня в Хабаровске сложились по этому поводу подозрения через одного из моих корреспондентов. Я бы хотел эти подозрения проверить с Вами и, если они окажутся справедливыми, обсудить, что мы по этому поводу сейчас можем сделать.

Кондратенко молчал секунд пятнадцать.

— Николай Иванович. Кто Ваш корреспондент?

— Я Вам имени называть не хочу. Я ему дал слово.

— Это работающий здесь?

— Это работающий здесь.

— Шварц?

Я посмотрел на Кондратенко прямо.

— Роман Исидорович. Я предпочёл бы не отвечать на этот вопрос.

— Не отвечайте. Значит, Шварц.

Я чуть улыбнулся.

— Я этого не сказал.

— И не надо. Я Шварца знаю. Он единственный во всей нашей строительной части, кто не врёт и кто молчит, когда нельзя сказать. Если он Вам это передал, значит, это так.

— Я бы хотел, чтобы мы его сейчас вызвали, и чтобы он Вам это доложил лично. С документами, какие у него есть.

— Вызывайте.

— Лопатухина попросите?

Кондратенко позвонил в маленький бронзовый колокольчик на столике. Через минуту в дверь заглянул Лопатухин.

— Степан Васильевич. Шварца сюда. Срочно.

— Слушаюсь.

Лопатухин исчез. Мы с Кондратенко остались сидеть, не говоря. Я думал — он, может быть, рассержен. На меня — за то, что я через его голову вёл частный разговор с его подчинённым. На Шварца — за то, что тот молчал три года, не доложил по службе. На самого себя — за то, что не углядел. Я сидел и ждал, как он это в себе будет разбирать.

Через секунд тридцать Кондратенко сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вам должен сказать одно. Я этой истории не знал. Если бы знал, разобрал бы давно. Но я Вас не упрекаю за то, что Вы её мне принесли через Шварца, а не открыто. Я понимаю почему. Шварц сидит здесь полтора года. Если бы он по службе пошёл наверх с этим донесением, ему бы крепостная канцелярия за месяц устроила невыносимое положение и выжила бы. А если бы он пришёл к Стесселю напрямую, минуя меня, я бы его тоже не простил. Через Вас — это единственный вариант, при котором всё доходит куда нужно, и никто из служивших здесь не страдает. Это умный ход. Не его, а Ваш.

— Спасибо, Роман Исидорович.

— Не за что.

Через двенадцать минут Шварц вошёл в кабинет.

Он был в обыкновенном офицерском кителе, в очках, с тонкой папкой под мышкой. Поклонился.

— Ваше высокопревосходительство. Господин начальник сухопутной обороны.

— Иван Семёнович, — сказал Кондратенко спокойно. — Николай Иванович мне передал содержание Вашего вчерашнего разговора в Мукдене. Прошу Вас сесть и доложить мне с документами всё, что у Вас по двум казематам форта номер два.

Шварц посмотрел на Кондратенко. У него на лице появилось то, чего я в Мукдене у него не видел: облегчение. Он, видно, очень не хотел, чтобы этот разговор шёл через мою голову, не доходя до Кондратенко. Он хотел, чтобы Кондратенко знал.

— Слушаюсь, Роман Исидорович.

Он сел в третье кресло у столика. Положил папку на колени. Открыл.

И докладывал двадцать минут.

Доклад был обстоятельный. Шварц поднял из своей папки три накладных за лето тысяча девятьсот второго года; своё рабочее донесение на имя начальника крепостной канцелярии от двадцать первого июля того же года, в котором он указывал на недостачу цемента и испрашивал распоряжения; копию устного распоряжения, записанного им же на полях этого донесения почерком: «Из крепостной канцелярии 23.07.02 ответ: продолжать с имеющимся, добавляя песку. Полковник Григорович (адъютант) на словах». И три собственных расчёта по прочности перекрытия, выполненных по обыкновенным инженерным формулам, с указанием, что два каземата на форте номер два — на бастионе номер два и на бастионе номер три — имеют расчётную прочность от номинальной семьдесят и шестьдесят восемь процентов соответственно.

Кондратенко слушал не перебивая. Когда Шварц закончил, он отложил папку и долго смотрел в окно.

Потом сказал:

— Иван Семёнович. Спасибо, что Вы это сделали сейчас. Поздно, но не слишком поздно. У нас впереди ещё несколько месяцев до возможной осады. Что мы можем сделать с этими двумя казематами?

— Роман Исидорович, по этим двум казематам у меня два варианта. Первый: разобрать перекрытия и переложить. Это работы на четыре месяца при полном содействии и при наличии цемента. Это, в нынешних обстоятельствах, нереально. Второй вариант: сверху на существующее перекрытие положить дополнительный слой бетона толщиной три четверти аршина с обыкновенным цементом и с арматурой из железнодорожных рельсов, которых у нас в Артуре сейчас лежит запас на сорок саженей пути. Этот вариант увеличит толщину защиты не до проектной, а выше проектной, потому что прибавляется уже к существующему. Это работы на полтора-два месяца. Цемент нужен в количестве сорока бочек. Рельсы у нас есть.

— Сорок бочек цемента. Это сколько денег?

— Восемь тысяч рублей.

Я наклонился вперёд.

— Роман Исидорович. Из моих ста пятидесяти тысяч это входит без всякого затруднения. Я выделю отдельной строкой. Восемь тысяч на цемент для казематных перекрытий. Через два дня цемент пойдёт из Владивостока. Через двенадцать дней он будет у Вас.

Кондратенко повернулся к Шварцу.

— Иван Семёнович. Готовьте проект усиления. Сегодня же. Завтра утром мы с Вами его рассмотрим у меня. Послезавтра я подписываю распоряжение, и Вы начинаете работы. К началу апреля казематы должны быть переделаны.

— Слушаюсь.

— И ещё одно. Я завтра отдам распоряжение по всему восточному фронту: общая инспекция инженером Шварцем всех казематов на предмет соответствия перекрытий проектным толщинам. Если ещё где-нибудь обнаружится подобное, мы это будем переделывать одним порядком. Я не хочу удивляться второй раз.

— Слушаюсь, Роман Исидорович.

— Идите.

Шварц встал, поклонился, вышел.

Мы с Кондратенко снова остались вдвоём.

Кондратенко долго молчал. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Это была половина моей крепости, которая могла рассыпаться от первого попадания, и я об этом не знал. Если бы Вы сюда не приехали, я бы об этом узнал в августе или сентябре, когда японцы начали бы пристрелку. И тогда было бы поздно. Я Вам этого никогда не забуду.

— Не нужно забывать. Достаточно достроить.

— Достроим.

Я помолчал. Потом сказал:

— Третий вопрос. У Вас в крепости с морским начальством согласовано или нет?

Кондратенко покривил губы.

— Витгефт со мной согласовывает. Стессель с морским начальством грызётся. Алексеев в Мукдене вообще не в курсе. Старк до конца января не выходил из своей каюты по болезни и не делал ничего. Сейчас Витгефт за командующего, и с Витгефтом я говорю по два раза в неделю. У нас с ним обыкновенный человеческий контакт. По существу.

— Это хорошо. С Витгефтом я завтра увижусь, в одиннадцать.

— Передайте ему, что я ему благодарен за прошлую неделю. Он мне передал бумагу о береговых батареях, которую я три месяца просил у Старка. Без Витгефта я бы её не получил.

— Передам.

Мы помолчали. Я допил чай.

— Роман Исидорович. И теперь предложение. Это не просьба и не приказ. Это предложение, которое Вы можете принять или отклонить, не объясняя.

— Слушаю.

— Я к Вам приехал не только ради сегодняшнего разговора. Я к Вам приехал, потому что считаю Вас человеком, который мне нужен не только в Артуре и не только в эту войну. Я считаю, что в России в ближайшие десять-пятнадцать лет будет совершён крупный передел всего государственного устройства. Не один, может быть, а несколько. Я хочу, чтобы в этих переделах рядом со мной стояли несколько человек, которым я доверяю. По военной части, по строительной, по морской. Вы один из этих людей. Я Вас прошу: после Артура, какой бы Артур ни вышел, оставаться со мной в связи. Не служебной, а частной. По обыкновенной почте, через моих курьеров, по особому шифру, который мы с Селивановым отдадим Вам сегодня же. Что бы со мной ни случилось, что бы ни случилось со страной, я хочу знать, что у меня есть Вы. И я хочу, чтобы Вы знали, что у Вас есть я.

Кондратенко долго смотрел на меня. У него на лице ничего не двигалось, но в серых глазах появилось то, что бывает у людей, которые понимают больше, чем им сказано.

Потом он сказал:

— Николай Иванович. Я Ваше предложение принимаю.

— Спасибо, Роман Исидорович.

— Один уточняющий вопрос.

— Прошу.

— Вы говорите «крупный передел». Что Вы под этим понимаете?

Я подумал. Подержал паузу.

— Роман Исидорович. Я под этим понимаю то, что Россия в нынешнем своём виде долго не продержится. Я Вам не пророк, я этого никому не предсказываю и не желаю. Я просто старый человек, который посмотрел много стран и много порядков, и я вижу, что у нас в стране сейчас собрался такой запас несоответствий между тем, как живёт верх, и тем, как живёт низ, что этот запас в какой-то момент разрядится. Когда — не знаю. Как — не знаю. Какие у меня предчувствия — мои частные. Но я хочу подойти к этому моменту с людьми, на которых можно опереться. Чтобы разряд не привёл к худшему.

Кондратенко медленно кивнул.

— Я Вас понял. Я тоже об этом думал. Не в Ваших словах, но об этом же.

— Я знаю, что Вы думали.

— Откуда Вы знаете?

— Я Ваши работы по фортификации читал, Роман Исидорович. У человека, который пишет фортификацию так, как Вы её пишете, есть голова, которая шире своего предмета. Я по Вашим работам видел, что у Вас в голове есть и государственное.

Кондратенко чуть улыбнулся. У него улыбка была короткая, сухая, на одну секунду.

— Спасибо.

— Тогда мы с Вами договорились?

— Договорились.

Мы пожали руки.

Я вышел от Кондратенко в первом часу дня.

Северцов ждал меня в коляске у крыльца, с маленьким китайским мальчишкой, который ему рассказывал что-то на пиджин-русском. Я сел. Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Как?

— Хорошо, Сергей Андреевич. Очень хорошо.

— Едем обедать?

— Едем.

Мы поехали в Дом проезжающих. Дорога шла по гребню сопки, и слева открывалась гавань — длинная, узкая, с двумя проходами, с эскадрой на внутреннем рейде, с десятками малых судёнышек у причалов, со складскими навесами по берегам. На внешнем рейде стояли два корабля. Я их за окном коляски не разобрал, но по силуэтам было видно — крейсера. На севере, на сопках за городом, виднелись серые камни первых сухопутных фортов.

Это был Артур. Тот самый, про который я в моей советской жизни читал в книжке у торшера в апрельскую грозу, и про который я думал тогда: эх, ребята, туда бы, хоть рукой к карте дотянуться.

Я к карте дотянулся. Я в этой карте сидел. И я только что сделал в ней то, что в книжке у торшера никто не сделал.

Я подумал об этом — без торжества. У меня внутри было обыкновенное спокойствие, какое бывает у человека, выполнившего двухчасовую работу. Я её выполнил. У меня впереди — ещё.

В Доме проезжающих я пообедал, выпил порошки Кречетова, лёг на час отдыхать, как мне было прописано. Северцов сидел в моей комнате у окна с книгой, чтобы я не остался один. Я заснул быстро. И мне приснилась Татьяна Ивановна.

Это был тот сон, какого я давно ждал.

Татьяна Ивановна сидела на нашей кухне. Не на пристани, не на пароходе, а в нашей квартире, на улице Винокурова, на нашей собственной кухне, за нашим столом, с нашими старыми стаканами в подстаканниках. Перед ней стоял чай. За окном были обыкновенные подмосковные сумерки.

Она была не в синем платье, а в обычном своём домашнем халате. Седые волосы убраны на затылке в простой узелок. Очки в тёмной оправе на носу. Лицо чуть осунувшееся, как было в последний год её болезни, но без тяжести. Спокойное.

Она посмотрела на меня. Я сел напротив, через стол.

— Сергей.

— Таня.

— Ты сегодня сделал доброе дело.

— Я знаю, Таня.

— Я об этом тебе вот что хочу сказать. Ты три года живёшь чужую жизнь, и ты в ней сделал много. Но ты в этом теле начал считать себя одним только инструментом. Ты мне здесь нужен не как инструмент. Ты мне здесь нужен как ты.

Я смотрел на неё. У меня в этом сне ничего не сжималось. Я просто слушал.

— Сергей. Ты сегодня к Кондратенко пришёл не как Гродеков. Ты к нему пришёл как ты. И он тебя принял как тебя. Ты это сам понял?

— Понял, Таня.

— Тогда я тебе скажу самое важное. Ты не помрёшь в этом теле в тринадцатом году. Ты будешь жить дальше. Я тебя не зову. Я тебя из этого дела не забираю. Я тебе говорю одно. Ты живи. До конца. До того, до чего хочешь дойти. Я тебя там, у нас дома, всё это время жду. Я никуда не денусь.

— Таня. А ты как?

Она улыбнулась. Это была её обыкновенная домашняя улыбка, какую я не видел двадцать пять лет.

— Я хорошо, Сергей. Я очень хорошо. У меня тут не плохо. Тут спокойно. Тут ничего не болит. Тут я тебя жду, и я знаю, что ты придёшь, и я не тороплю.

— Я скоро.

— Не скоро. Долго. И не спеши.

— Не буду спешить, Таня.

— Я тебя люблю, Сергей.

— Я тебя люблю, Таня.

Она поднесла свой стакан к губам. Отпила. Я тоже отпил из своего. Чай был обыкновенный, со смородиновым листом, как она всегда заваривала.

Я проснулся.

В комнате было тихо. Северцов сидел у окна, читал. На улице за окном проехал извозчик; колокольчик дзынькнул и ушёл вдаль.

Я полежал ещё минуту с закрытыми глазами. Слёзы у меня по щекам шли тихо, без сжатия в груди, без давления. Я их не вытирал. Они мне сейчас не мешали. Они мне были по делу.

Потом я открыл глаза.

Северцов посмотрел на меня.

— Николай Иванович. Вы плачете.

— Да, Сергей Андреевич.

— У Вас что-то болит?

— Ничего у меня не болит. У меня хороший сон был.

Северцов помолчал. Не спросил. Это было его обыкновенное.

— Который час, Сергей Андреевич?

— Половина четвёртого.

— Ещё полчаса полежу.

— Хорошо.

Я закрыл глаза. Думал.

У меня в моей советской памяти про Татьяну Ивановну стояло тяжёлое. Она умерла в декабре восьмидесятого, после двух лет болезни, которую я в последний год нёс на руках. Я её последние месяцы досматривал сам. Она ушла у меня на руках, в три часа ночи, на больничной койке, на которой её оставили долёживать после очередной выписки. Я в тот вечер сидел у неё, и она дышала тихо, ровно, потом всё реже, потом перестала. Я в этот момент держал её за руку. Рука у неё ещё была тёплая. Потом начала остывать. Я сидел до утра. Утром сестра пришла и оформила бумаги.

С того утра я тридцать пять лет помнил это и не говорил никому. Я в академии преподавал, я на даче читал, я в кресле под торшером спал в апреле девятисотого года. Я ни разу никому не сказал. Это было моё. И это было то, ради чего я в этой второй жизни в первые месяцы не плакал ни разу — потому что плакать было нельзя. Потому что если бы я заплакал тогда, я бы не справился. Я бы развалился.

Сегодня я заплакал.

Сегодня Татьяна Ивановна мне сказала «живи до конца» и «я тебя жду». Это значило две вещи. Первое — я не один. Я в этом теле, в этой жизни, в этой работе не один. Я работаю не для пустоты, не в одиночестве, не в отрыве от того, что у меня было раньше. У меня есть, к кому возвращаться. У меня есть, перед кем отвечать. Это не было пустое.

Второе — мне дано время. У меня впереди не три года и не пять. У меня впереди столько, сколько мне нужно, чтобы дойти. Татьяна Ивановна меня в декабре тринадцатого года, по реальной хронологии Гродекова, не позовёт. Она меня позовёт, когда я сам уже всё сделаю.

Это был дар. Это был самый большой дар, какой эта вторая жизнь мне могла принести.

Я лежал ещё двадцать минут, не двигаясь, с закрытыми глазами. Потом встал. Умылся холодной водой. Северцов посмотрел на меня.

— Николай Иванович. Лицо у Вас другое.

— Да, Сергей Андреевич.

— Это хорошо?

— Это хорошо.

Я оделся. Мы пошли вниз ужинать.

Вечером я писал письмо Линевичу.

Письмо я писал по обыкновенной почте, не шифрованной, потому что в нём не было ничего тайного. В нём было о том, как я доехал до Артура, как принял меня Стессель (об этом я писал коротко, без оценок), как у меня прошёл сегодняшний разговор с Кондратенко (об этом я писал подробно, по форме, как старший товарищу), и о моём общем впечатлении от крепости (она в худшем виде, чем я ожидал, но Кондратенко в ней есть, и пока Кондратенко в ней есть, есть и крепость).

К концу письма я добавил одну строку, которую Линевич, я знал, поймёт.

'Николай Петрович. Я Вам в Харбине обещал, что буду себя беречь. Я Вам обещание исполняю. У меня сегодня обошлось без приступа, я порошки принял, я полежал по предписанию. Поклон Вам от меня и от Сергея Андреевича.

Ваш — Н. Гродеков'.

Запечатал. Передал Северцову с просьбой отправить с утренней почтой.

Сел писать второе письмо. Это было Кречетову в Хабаровск. Я ему писал — коротко, по-доверительному, как пишут врачу. Что я доехал, что у меня в Харбине доктор Бондаренко осмотрел и прописал нитроглицерин в каплях на случай приступа. Что в Артуре у меня обошлось. Что я порошки принимаю обыкновенно, утром и вечером. И что я сегодня впервые за три года увидел сон, после которого мне стало лучше, а не хуже, и я об этом ему пишу, потому что подозреваю, что лучшие из лекарств — не на полке.

Подписал, запечатал, передал Северцову.

Потом сел писать третье. Это было Селиванову, шифрованное, по делу. Списки материалов от Кондратенко я добавил отдельно. Распорядился: сто пятьдесят тысяч из чрезвычайного фонда округа, по моему имени, через подрядчика Беккера во Владивостоке, на адрес Артура, с переадресовкой при отгрузке. Беккеру лично от меня частное письмо с обозначением, что груз идёт по моему обыкновенному поручению, без объяснений причин. Селиванову — общее распоряжение и шифр для дальнейшей связи с Кондратенко напрямую.

Подписал, запечатал, отдал.

Северцов с тремя пакетами вышел в дежурную канцелярию Дома проезжающих, где сидел казачий курьер, готовый везти ночным поездом обратно к Линевичу.

Я остался в комнате один. Подошёл к окну. На улице зажигали газовые фонари. По мостовой шёл патруль из четырёх солдат с винтовками на плече. Над домами поднимался ровный дым от множества труб, потому что вечер был морозный.

Я подумал, что у меня сегодня был хороший день.

Один из тех очень редких дней, когда всё, что было задумано, исполнилось без сбоев. Кондратенко принят. Шварц приведён. Форт номер два — на пути к усилению. Витгефт намечен на завтра. Татьяна Ивановна сказала «живи». У меня в груди не давит, и я спокоен.

Я отвернулся от окна. Сел к письменному столу. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«13 февраля. Артур. Кондратенко принят как товарищ. Форт номер два — Шварц доложил, Кондратенко распорядился, цемент пойдёт через Беккера. Витгефт — завтра. Татьяна Ивановна — приходила. Сказала: живи».

Закрыл тетрадь. Сунул в ящик.

И впервые за все три года в этой жизни — лёг спать без того тяжёлого ощущения долга, которое у меня обыкновенно лежало в груди вечерами. Сегодня — было — просто хорошо.

Тоже, в общем, по уставу.