В Харбине я пробыл неделю.

За эту неделю я сделал то, ради чего в Харбин и приехал. Я посмотрел Линевичевы войска.

Посмотрел не на смотру. Смотров я в моей советской жизни видел столько, что они мне сами по себе ничего не говорили. Смотр у нас умели делать все: и хорошие командиры, и плохие, и совсем никудышные. На смотру всё бывало выправлено, побрито, начищено по линеечке. На смотру я бы Линевича не разглядел.

Я ходил к нему в обыкновенные дни. Без объявления. Утром, после завтрака, говорил Северцову: «Сегодня Восточно-Сибирский полк». Северцов запрягал нам сани, мы ехали. Часовой у казарм козырял, дежурный офицер бежал докладывать, командир полка через четверть часа выходил ко мне с виноватым лицом, потому что был не в полной форме. Я ему говорил: не извиняйтесь, я не на смотр приехал.

Дальше я вёл себя как старый знакомый, зашедший по дороге. Проходил по казарме, смотрел койки (заправлены? не заправлены, почему?), заглядывал в кухню (что варят? что давали вчера? что дадут завтра?), говорил с дежурным фельдшером (сколько больных, какие, уход есть?), смотрел оружейный склад (винтовки в смазке? сколько на полку, сколько в запасе, где ключи?). Под конец просил собрать в манеже одну роту, какую командир сочтёт нужным.

Рота строилась. Я подходил к фронту, говорил коротко.

— Здравствуйте, братцы. Я к вам нынче простым гостем, не на смотр.

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство.

— Я с вами поговорю с десятью-двенадцатью человеками, кого ротный командир выберет. По одному в стороне. Прошу отвечать обыкновенно, без всякого казённого. Если что не нравится, говорите. Если плохо кормят, говорите. Если унтер дерётся, говорите. У меня сегодня частный разговор, никаких последствий ни для кого не будет.

Командиры роты, я видел, при этих словах слегка бледнели. Я их понимал. Каждый из них думал: сейчас солдаты что-нибудь насплетничают, и нам потом разбирать. Но я делал как обещал. Говорил с восемью-десятью солдатами по одному, в стороне, без офицера за плечом. Спрашивал, откуда, давно ли в полку, как кормят, как идут ученья, и под конец, как дома.

О доме я каждого спрашивал отдельно. Кто откуда, у кого жена, у кого дети, кто как давно не получал писем. Это, я знал по моей советской службе, был лучший способ узнать настоящее состояние полка. Хороший полк — тот, у которого с домом обыкновенная переписка налажена. Плохой — у которого нет. Если у солдата дома плохо, и он об этом думает, солдат на пол-силы.

В Восточно-Сибирском полку было хорошо. Письма ходили, кормили обыкновенно, без жалоб (на грибы пожаловались, но это была шутка: грибы они любили, просто кончились запасы прошлогоднего соленья, и они нынче ели меньше, чем хотели бы). Унтеров обыкновенно не любили, но не боялись, и побои были редкие, и каждый раз за дело. Полк был на месте.

Во Втором Восточно-Сибирском хуже. Командир, толстый, краснолицый, с лоснящимся лбом, оказался заведомый казнокрад. На кухне пахло несвежим. У солдат на гимнастёрках следы старого пота, не стиранного, не отмеченного дезинфекцией. Один солдат на вопрос «как дома» заплакал. Мать у него третий месяц не отвечала на письма, он не знал, жива ли. Я тут же распорядился телеграмму ему домой через волостное управление, за казённый счёт, с просьбой подтвердить о здоровье. Командиру полка я сказал коротко, в его кабинете, без свидетелей:

— Иван Семёнович. У Вас полк на трети силы. Я Линевичу скажу. Линевич Вас заменит. Не сегодня. Через неделю. У Вас неделя поправить, что поправимо. Если Вы за неделю не поправите, я Вас сниму с формулировкой «по службе не соответствует». Если поправите хоть наполовину, оставлю до весны. Дальше будем смотреть.

Он стоял, лицо стало белое, на лбу пот. Молчал.

— Слышали меня?

— Слышал, ваше высокопревосходительство.

— Идите. Работайте.

Он вышел. Через неделю Линевич мне доложил: командир Второго Восточно-Сибирского снял лоснящийся лоб, перестал есть отдельно от офицерского собрания, выгнал старшего унтер-офицера и двух поваров. На кухне стало пахнуть лучше. Это, я понимал, было поверхностное. Но это было лучше, чем ничего, и давало мне возможность не снимать его перед самой войной, когда замены не было.

В Двенадцатом Сибирском было превосходно. Командир, седой, тонкий, в очках на тонком носу, по фамилии Карцов, оказался учеником Скобелева ещё по Шейновской кампании семьдесят восьмого года. Полк у него был образцовый, без всякой казённой образцовости. Солдаты отвечали мне просто, твёрдо, без всякой испуганности. У Карцова в офицерском собрании стояла библиотека человек на семьдесят. Я её обошёл: Толстой, Куприн, Чехов, Мережковский, какие-то немецкие военные руководства в переводе. У Карцова офицеры читали. И это было видно во всём.

Я ему на прощание пожал руку и сказал тихо:

— Александр Михайлович. Если у Вас в полку кто-нибудь выслужит на отдельное командование, давайте знать.

Карцов посмотрел на меня поверх очков.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Я как раз собирался ставить к Вашему рассмотрению капитана Тенгинского. Молодой, толковый, в академии не учился, но я с ним два года работал и могу за него ответить.

— Присылайте. Я с ним познакомлюсь.

Это была моя обыкновенная работа. В этой работе за неделю я собрал десятки имён. Не всех для близкого круга, нет. Большую часть для запаса. Я знал, что у меня впереди длинная война, и за ней длинный мир, и в этом миру мне будут нужны не два десятка близких людей, а сотни, тысячи, десятки тысяч. Я начинал собирать их с дороги.

Северцов в это время занимался мной. Он, я заметил, на каждой моей поездке проверял меня глазами: не устал ли, не сел ли голос, не побледнел ли. Утром он мне напоминал о порошках Кречетова. Вечером приходил с фельдшером, который мерил мне пульс. Линевич за моей спиной договорился с местным доктором, седоватым украинцем по фамилии Бондаренко, чтобы тот через день меня осматривал. Бондаренко приходил, мерил пульс, выслушивал лёгкие, спрашивал, как сон, как аппетит, нет ли давящих ощущений в груди. Я отвечал обыкновенно. Лгать ему я смысла не видел.

Бондаренко на третий день мне сказал:

— Николай Иванович. У Вас обыкновенная стариковская перегрузка, не более. Сон недосыпаете часа полтора. Пульс учащённый к вечеру. В груди пока чисто, тонов лишних не слышу. Если Вы сейчас поедете в Артур и там будете выкладываться как нынче в Харбине, у Вас в Артуре будет приступ. Может быть, лёгкий. Может быть, тяжёлый. Я Вам не угрожаю. Я Вам докладываю.

Я кивнул.

— Иван Григорьевич. Спасибо.

— Что Вы намерены делать?

Я подумал.

— Поеду в Артур всё равно. Но в Артуре буду беречь себя. Кречетов мне велел после двух часов работы час отдыха. В Хабаровске я этого не делал. В Артуре буду делать.

Бондаренко посмотрел на меня.

— Лично мне этого мало. Но я понимаю, что Вы не можете больше. Хорошо. Я Вам выпишу что покрепче порошков Дмитрия Львовича. На случай приступа. Принимать только если действительно давит и не отпускает.

Он выписал какой-то новый рецепт на латыни, со словами «нитроглицерин в каплях». Это слово я знал по моей советской памяти. У моего тестя в семидесятые годы был такой пузырёк. У жены в больнице тоже был. Я кивнул.

— Спасибо, Иван Григорьевич.

— Не за что. Поезжайте с Богом. И возвращайтесь.

— Постараюсь.

Десятого февраля Линевич меня проводил.

Он вышел на вокзал в шинели, без всяких знаков, как и встречал. Северцов и я с двумя саквояжами поднялись в вагон. Конвой, две полусотни казаков под командой подъесаула Селенина, уже был в вагонах за нашим. Линевич стоял на платформе.

Мы пожали руки.

— Николай Иванович. Возвращайтесь.

— Через две-три недели буду здесь.

— Я буду ждать.

Поезд тронулся.

Линевич остался стоять у входа в вокзал, не маша, опустив руку. Я смотрел в окно, пока он не скрылся за поворотом. Маленький, в шинели, у вокзального здания с большими буквами «Харбинъ» на фронтоне. Я почувствовал, что у меня впервые за дорогу не хочется ехать дальше. У меня внутри было сожаление. Линевич стал моим человеком. Я к нему за неделю привязался больше, чем за три года переписки.

«Это, голубчик, и есть старость, — подумал я. — Молодой бы поехал без сожаления. Молодому всё впереди. А ты каждый раз расстаёшься и не знаешь, увидитесь ли. Это будет и впредь. Привыкай».

Я сел. Северцов посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Хотите чая?

— Хочу, Сергей Андреевич.

Он встал, ушёл за чаем. Я остался один в купе. За окном пошли белые поля Маньчжурии, длинные, плоские, с редкими сопками на горизонте.

От Харбина до Мукдена мы шли двое суток.

Дорога эта была та же КВЖД, но южная её ветвь, на Порт-Артур и Дальний. Тут ехало много. Войска на восток шли в Маньчжурию, к Линевичу. Войска на юг шли к Ляодуну, в Артур. Эшелоны, встречные и попутные, стояли на станциях по два-три часа, пропуская друг друга. Поезд наш шёл медленно.

Я в дороге занимался двумя делами.

Первое — читал. У меня был с собой толстый том «Описание Порт-Артура», изданный в девятисот первом году по результатам инспекций крепости. Этот том в Хабаровске я прочёл два раза за прошлый год. Сейчас перечитывал в третий, с теми пометками, которые делал за время прежних чтений. Главное, что меня интересовало, была береговая оборона и сухопутные форты на горе Высокой и на горе Большое Орлиное Гнездо. По моей памяти из учебника девяностых годов Высокая была тем местом, которое японцы взяли в декабре и с которого направили корректировку огня на эскадру в гавани. Если Высокая падает, флот гибнет. Поэтому Высокая была для меня главным вопросом.

Второе — писал. Я писал короткие записки самому себе, набело, какие в Хабаровске за три года писал десятками по моим разным начинаниям. На этот раз записка называлась «Кондратенко». На двенадцати страницах я расписал всё, что хочу ему сказать. По пунктам. С отметками: что говорить сразу, что позже, что, может быть, не говорить вовсе. И с одной отдельной страницей о форте номер два.

Форт номер два, на восточном участке сухопутной обороны, был то место, где в декабре девятьсот четвёртого года, в моей советской памяти, Кондратенко погиб. От случайного снаряда, попавшего в каземат форта, где он обыкновенно работал. По учебнику снаряд пробил слабое место в покрытии каземата, потому что покрытие в спешке строительства сделали тоньше, чем по проекту. Это был известный факт.

Я хотел, чтобы Кондратенко это покрытие усилил заранее. Не «вот так укрепите крышу форта номер два, потому что я знаю». А обходным путём. Через общую инспекцию всех казематов крепости на предмет соответствия проектным толщинам. С особенной оговоркой о форте номер два, который, как сказала бы случайная информация от наших инженеров, был недостроен по верхнему перекрытию. Это я должен был сделать так, чтобы Кондратенко не подумал, что я пророк. А подумал бы, что у генерал-губернатора Приамурского края есть свои каналы по строительной части, и он ему на это указывает.

Это было тонко. Но это было единственное, как я мог это сделать.

К Мукдену мы подошли вечером одиннадцатого.

Мукден встретил нас огромным красным закатом, длинной полосой висевшим над китайскими крышами. Город был старый, гораздо старее Харбина, и совсем не русский. Здесь был императорский гробничный комплекс династии Цин, окружённый стенами в три сажени высотой; здесь жил цинский губернатор провинции Шэнцзин, к которому полагалось бы по нашей форме являться, но я являться не стал. Мукден был не моим. Мукден был перевалочным пунктом по дороге к Артуру, и я в нём задерживаться не хотел.

В Мукдене меня ждал начальник местного железнодорожного гарнизона, полковник Десино, маленький, плотный, с большими чёрными бакенбардами. Он отвёл нас в дом для проезжающих штаб-офицеров, где у меня был отдельный номер с печкой. Я попросил его не устраивать ничего особенного. Он не настаивал.

Ужин подавали в общем зале. За соседним столом сидели четверо: два морских офицера, ехавших в Артур из Кронштадта (они вышли из Петербурга на неделю раньше Макарова), один пехотный капитан в зелёном мундире охранной стражи, и пожилой господин в штатском, в очках, с седой бородкой клинышком, который мне поклонился, но не подошёл.

Десино тихо, наклонившись, сказал:

— Ваше высокопревосходительство, тот господин в штатском — инженер Шварц. Иван Семёнович. Он у нас по сухопутным укреплениям Артура работает с прошлой весны. Под Кондратенко.

Шварц. Я это имя знал по моему «Описанию Порт-Артура». Полковник Российский инженерных войск Иван Семёнович Шварц, в Артуре с весны девятьсот третьего года, по сухопутной обороне. Один из тех, кто реально строил форты. Я отложил вилку.

— Александр Петрович. Передайте Ивану Семёновичу, что после ужина я приглашаю его ко мне в номер на полчаса. По частному вопросу.

Десино кивнул, встал, неприметно отошёл к соседнему столу, наклонился к Шварцу, что-то сказал. Шварц коротко взглянул на меня, поклонился через зал. Я ему ответил тем же.

Через час он сидел у меня в номере, в кресле напротив печки.

Шварц был лет пятидесяти, с тонким интеллигентным лицом, с маленькими аккуратными руками, на которых я, военный, никогда бы не подумал — это руки инженера, строившего форты. Но это были именно они. Он держался спокойно, без всякой подобострастности, как держатся хорошие специалисты перед начальством, которое в их деле не разбирается, но не лезет туда, куда не звано.

— Иван Семёнович. Спасибо, что пришли. Я Вас не задержу.

— Слушаю, Ваше высокопревосходительство.

— Я завтра еду в Артур. У меня в моём кабинете в Хабаровске лежит экземпляр «Описания Порт-Артура» девятьсот первого года. Я его прочёл несколько раз. У меня есть к Вам один частный вопрос по нему. Не как к инженеру в его служебном лице. А как к человеку, которому я могу довериться.

Шварц чуть наклонил голову.

— Слушаю.

— В Хабаровске у меня бывают переписки с разными лицами. По строительной части по краю. Кое-кто из моих корреспондентов прошлой осенью писал мне, что по Артуру, по восточному фронту, есть подозрения, что верхние перекрытия казематов на некоторых фортах построены тоньше проектных. Особенно — на форте номер два. Эти подозрения остались без проверки. Я не хочу с этим лезть к Стесселю. Я хочу с этим прийти к Кондратенко. Но прежде чем идти к Кондратенко, я хотел бы знать от Вас, как от человека, который там работал: эти подозрения имеют почву или нет?

Шварц помолчал. Долго. Я ему не помогал.

Наконец он сказал:

— Николай Иванович. Я не знаю, кто Ваш корреспондент. Но он Вам написал правду.

— Объясните.

— На форте номер два летом девятьсот второго года строительные работы шли быстро. Стессель торопил. Подрядчик был казённый, но материалы поставлял через своего человека в Дальнем. По бетону на верхнее перекрытие казематов второго и третьего бастионов форта вышла недостача цемента. Подрядчик доложил, мы доложили выше. Из крепостной канцелярии пришёл устный ответ: продолжать. То есть продолжать с тем цементом, который есть, добавляя песку. Это значит, что бетон на перекрытии тех двух казематов получил, по моему расчёту, прочность процентов на тридцать ниже проектной.

— И что значит «процентов на тридцать ниже»?

— Это значит, Николай Иванович, что в обыкновенных условиях, при моросящем дожде и снеге, эти перекрытия простоят сто лет. А под прямым попаданием тяжёлого снаряда они пробиваются с одного раза. Тогда как соседние, построенные по проекту, выдерживают два-три попадания.

— И об этом знают?

— Об этом знаю я, мой помощник капитан Лопатухин, подрядчик, который недопоставил, и его поставщик в Дальнем. Стессель — не знает. Кондратенко, я думаю, не знает тоже. Из крепостной канцелярии тот, кто давал устное распоряжение, конечно, знает, но он мне на эту тему писем не присылает, и я в их шкафу не рылся.

— Иван Семёнович. Я Вас хочу попросить об одной вещи.

— Слушаю.

— Когда я приеду в Артур и буду говорить с Кондратенко, я хочу, чтобы Вы при этом разговоре присутствовали. Не как мой свидетель, а как инженер, по моей просьбе вызванный, чтобы доложить о строительной части. Я не назову имени Вашего корреспондента у меня. Я ему скажу, что в Хабаровске у меня сложились сомнения, и я хочу их проверить инженером на месте. Вы при этом разговоре сможете сказать то, что только что сказали мне.

Шварц молчал.

— Иван Семёнович. Я понимаю, что Вы рискуете службой. Но Вы рискуете службой и без меня, потому что эти два каземата стоят, как они стоят, и при первом серьёзном обстреле кто-то умрёт. Если этот кто-то будет, например, Кондратенко, у Вас потом в голове это будет лежать камнем. Я Вам предлагаю снять этот камень заранее.

Шварц поднял глаза.

— Ваше высокопревосходительство. Я приду. По первому Вашему слову.

— Спасибо, Иван Семёнович.

Мы пожали руки. Я его проводил до двери.

Когда он ушёл, я сел в кресло у печки и долго смотрел в огонь. Северцов в смежной комнатке тихо переставлял саквояжи, готовя нас к завтрашнему отъезду. Я думал, что сегодня вечером у меня без всякого предчувствия, по простому случайному соседству за ужином в мукденской столовой, решился вопрос форта номер два.

Это, голубчик, бывает так. Ты три месяца думаешь над задачей, выписываешь варианты, перебираешь подходы, и заранее знаешь, что любой из них рискованный. А потом ты приходишь в обыкновенную столовую обедать, и тебе через зал кланяется человек, которому через час ты задаёшь один вопрос, и он на этот вопрос отвечает, и задача решается. Без всякого пророчества. Без всякого «я из будущего». Через обыкновенного русского инженера, который три года носил в себе знание о двух плохих казематах и не знал, кому об этом сказать.

Я записал в тетради короткой строкой: «Мукден. Шварц. Форт номер два по двум казематам — недостаточная прочность. С Шварцем согласовано: при разговоре с Кондратенко».

Закрыл тетрадь. Лёг.

И впервые за дорогу заснул легко.

Двенадцатого утром мы выехали из Мукдена.

От Мукдена до Артура шли сутки с лишним. Дорога становилась всё круче спускаться к Ляодуну, лес становился реже, появлялись скалистые сопки, синие в утреннем свете. Снег с полей сошёл; на южных склонах уже виднелась пожухлая прошлогодняя трава. Воздух за окном пах не так, как в Маньчжурии, — солонее, морем, хотя море было ещё далеко.

К полудню тринадцатого мы подходили к Дальнему. Дальний я видел из окна вагона, не заезжая: молодой город на берегу залива, с длинными прямыми улицами, с европейскими каменными домами, с двумя или тремя торчащими новыми трубами, с большой бухтой, в которой стояли два парохода. Это был витте-городок, его любимое детище, гражданский порт, построенный за пять лет в чистом поле. У меня к Дальнему было сложное чувство. Он был построен хорошо, добротно, с размахом. И он был построен напрасно, потому что от него до Артура было сорок вёрст, и японцы, как я знал, в мае возьмут Дальний без боя, и Артур окажется отрезан от него же. Витте об этом не знал. И этого я Витте сказать никогда не мог.

После Дальнего поезд пошёл на юг, по узкой ветке, проложенной по краю залива. Слева, за окном, открылось море. Серое, тяжёлое, с медленными волнами, бьющимися о низкий каменистый берег. На горизонте виднелось несколько чёрных точек — наши миноносцы, дежурившие у входа в Талиенванский залив.

Я стоял у окна и смотрел.

Это было моё первое в этой жизни море. В прошлой жизни я море знал — Чёрное, Балтийское, ходил по Каспию на учениях в семьдесят четвёртом. Здесь у Гродекова — я подумал — за всю его жизнь моря, кажется, было только Балтика, и то проездом из Петербурга. Дальневосточное море этому телу было новое. И мне через это тело — новое.

Я смотрел на серую воду, на низкие облака над ней, и думал, что вот, голубчик, ты приехал. Это та вода, по которой через двенадцать дней пойдёт «Петропавловск». Это тот воздух, который наполнит лёгкие моряков в их последний раз. Это то небо, под которым через год с лишним пойдёт ко дну вся Тихоокеанская эскадра, целиком, до последнего судна.

И я к этому морю еду со своим планом. Со своим маленьким, частным, никому не заявленным планом — сохранить из всей этой будущей катастрофы одного человека. Не флот. Не Артур. Одного человека. Кондратенко.

«Это и есть твоё ремесло, голубчик, — подумал я. — Ты сорок лет в одной форме, сорок лет в другой. Ты на больших масштабах учился действовать в советской армии: дивизия, корпус, округ. А в этом масштабе — спасти одного человека ради будущего — ты раньше не работал. Тут другой счёт. Тут не „выполнено-не выполнено“. Тут или этот человек живёт, и тогда у тебя в шестом году есть рука на флоте, или он не живёт, и ты идёшь дальше с дырой».

Я постоял у окна ещё минуту. Потом сел.

Северцов посмотрел на меня. Не спросил. У него за последние дни появилась привычка не спрашивать. Я ему был за это благодарен.

К вечеру тринадцатого мы подошли к Артуру.

Артур издали выглядел иначе, чем я по фотографиям представлял. Я представлял большую крепость, ясно видимую от железной дороги. На самом деле от станции крепости почти не было видно. Виден был портовый посёлок, длинный, серый, с черепичными китайскими крышами вперемешку с европейскими; за ним низкие сопки, поросшие редким кустарником; за сопками — небо. Сама крепость, её форты и бастионы, пряталась за этими сопками, не показывая себя поезду.

Это был Старый Город Артура — китайская его часть, в которой жили и работали тысячи китайских торговцев, грузчиков, ремесленников, банщиков, прачек. Дальше, за поворотом дороги, начинался Новый Город — русская часть, выстроенная за пять лет на голом месте, с прямыми улицами, с электрическим освещением, с собором, с морским офицерским собранием. Я этого ничего ещё не видел; я знал по карте.

На вокзале меня встречали трое.

Первый — флигель-адъютант Стесселя, молодой капитан в чёрной шинели, со скуластым красноватым лицом, по фамилии, как я узнал позже, Водяга. Второй — представитель Кондратенко, штабс-капитан Лопатухин, тот самый помощник Шварца, среднего роста, в очках, с худым внимательным лицом. И третий — Шварц, который ехал в моём же поезде в соседнем вагоне; мы с ним условились в Мукдене встречаться по прибытии, чтобы не показывать связи.

Водяга вышел вперёд, козырнул.

— Ваше высокопревосходительство. Генерал-лейтенант Стессель просит Вас откушать у него сегодня вечером. В семь часов. Извозчики Вас доставят сначала в Дом проезжающих, где Вам приготовлены апартаменты.

— Спасибо, капитан. Передайте Анатолию Михайловичу, что я благодарю и буду.

— Слушаюсь.

Я повернулся к Лопатухину.

— Штабс-капитан. Передайте Роману Исидоровичу мой поклон. Я к нему просил бы быть завтра утром, в десять часов, в его служебном кабинете. По частному делу, без свидетелей. Если удобно.

Лопатухин чётко кивнул.

— Удобно, Ваше высокопревосходительство. Я доложу. Если будут возражения, телеграфирую в Дом проезжающих сегодня вечером.

— Спасибо.

Шварца я приветствовал коротко, как обыкновенного знакомого; он мне ответил тем же. Никто из встречавших не показал, что между нами есть особая связь.

Дом проезжающих стоял в Новом Городе, в трёх кварталах от собора. Это было двухэтажное каменное здание с высокими окнами, выкрашенное в светло-серое, с парадным крыльцом под белым козырьком. Внутри было тепло, чисто, по-европейски: красные ковры на полу, газовые лампы на стенах, тяжёлая мебель красного дерева. Мне выделили двухкомнатный номер на втором этаже с видом на улицу. Северцов получил соседнюю комнатку поменьше.

Я разделся, умылся, переоделся в чистый мундир. Часы показывали половину шестого. До Стесселя оставалось полтора часа.

Я подошёл к окну. На улице зажигали газовые фонари — один за другим, по цепочке. Извозчик стоял у крыльца, ждал. Двое русских офицеров шли по тротуару в сторону собора, оживлённо разговаривая. У соседнего дома китайский мальчишка лет десяти продавал газеты, выкрикивая что-то тонким голосом. Жизнь шла своим чередом, не зная, что через две недели здесь начнётся.

Я отвернулся от окна. Сел в кресло.

И подумал: вот, голубчик, ты здесь. Ты три года готовился к этой минуте. Ты приехал. Завтра в десять у Кондратенко. Сегодня в семь у Стесселя. Между ними одна ночь.

Эта ночь у меня будет короткая.

К Стесселю я приехал ровно в семь.

Дом коменданта крепости стоял на возвышении, над портом, в окружении небольшого казённого сада с белыми скамейками вдоль дорожек. Это был большой одноэтажный особняк с колоннами по фасаду, выкрашенный в густо-жёлтый цвет, с зелёной крышей. У подъезда стояли два часовых в полной форме. Меня встретили на крыльце; провели в большую гостиную с тяжёлыми портьерами, с люстрой в три яруса, с роялем у окна.

В гостиной собирались гости.

Я насчитал около пятнадцати человек. Сам Стессель — генерал-лейтенант, начальник Квантунского укреплённого района, среднего роста, плотный, с круглым красным лицом, с длинными седыми усами; его жена Вера Алексеевна — высокая, полная, в тёмно-зелёном бархатном платье, с большим бриллиантовым крестом на груди; контр-адмирал Витгефт, временно командующий эскадрой после Старка, худой, длинноносый, в чёрной парадной форме; полковник Рейс, начальник штаба крепости, маленький, юркий, с быстрыми глазами; ещё несколько штаб-офицеров, ещё двое моряков, две дамы, видимо, жёны кого-то из них. Кондратенко не было.

Стессель шагнул ко мне навстречу с распростёртыми объятиями.

— Николай Иванович! Дорогой! С приездом в нашу провинциальную глушь!

Я наклонил голову, пожал ему руку.

— Анатолий Михайлович. Благодарю за приглашение.

— Бросьте, бросьте. Какие там благодарения. Мы Вас ждали, и Вы приехали, и это всё, что нам нужно. Прошу к столу, господа.

Сели за стол. Меня посадили справа от Стесселя, Вера Алексеевна — слева от него, Витгефт — справа от меня. Прислуживало шестеро вестовых в белых перчатках. Подавали хорошо: устрицы из Шанхая (привозили льдом, специально), белый рыбный суп, фазанов, шампанское двух сортов. У Стесселя стол держался по-петербургски.

Разговор за столом шёл общий, рассеянный. Говорили о петербургских новостях (Вера Алексеевна получала газеты с запозданием в две недели и делилась с дамами), о морозах (январь в Артуре был холоднее обыкновенного), о японцах. По японцам говорили обтекаемо. Стессель повторял две фразы: «мы их шапками закидаем» и «они до нас не доберутся, у нас тут не Сахалин». Витгефт молчал; на «шапками закидаем» он один раз чуть заметно поморщился. Этот морщительный поморщил его в моих глазах поднял.

Часа полтора шёл лёгкий пустой разговор. Я отвечал коротко, не споря и не возражая. Я знал, что Стессель ждёт от меня обращения по важному, и я этого обращения не сделаю — потому что мне с ним обращаться по важному незачем. Я к нему приехал из вежливости. Завтра в десять я буду у Кондратенко, и там начнётся настоящее.

К десерту Стессель, видимо, понял, что важного я не выкажу. Он перегнулся ко мне и сказал тише:

— Николай Иванович. У меня к Вам один частный вопрос. Если позволите.

— Прошу, Анатолий Михайлович.

— Скажите, голубчик. У Вас в крае с китайским населением как? Лояльно?

— Лояльно, Анатолий Михайлович. Совершенно. У меня в Хабаровске и Благовещенске за последние два года никаких эксцессов с китайцами не было. Они работают, торгуют, платят казённые пошлины. Их старшины приходят ко мне с поклонами на Рождество и на Пасху. Это люди обыкновенные, мирные. Я их в случае войны рассматриваю не как угрозу, а как опору.

Стессель помолчал.

— А у нас тут, в Артуре, у меня к ним некоторое недоверие. Я их подозреваю в шпионаже. Я Вере Алексеевне, — он на жену кивнул, — уже три раза предлагал выслать всех китайцев из Нового Города и из Старого. Чтобы был чистый русский тыл.

— И что Вы их пока не выслали?

— Витте препятствует. Он мне через своего человека в Дальнем передал, что выселение китайцев нанесёт удар по торговле, а торговля у нас тут, как Вы понимаете, держится на них. Я Витте обыкновенно слушаюсь, потому что он у государя в фаворе. Но если японцы высадятся, я их выселю одним росчерком.

Я наклонил голову.

— Анатолий Михайлович. Я Вам по своему опыту скажу одно. Я в девятисотом году в Благовещенске видел, как выселение китайцев в военной обстановке оборачивается. Это была одна из самых тяжёлых страниц моей жизни. У меня перед глазами стоят дети в холодной воде. Я Вам не советую. Я Вам очень прошу не советую. Если у Вас под Артуром появится японский разведчик, поймайте его и повесьте. По одному. Это понятно и нужно. А две-три тысячи мирных китайских торговцев и грузчиков высылать всех под одно подозрение — это поставит Вас в обстановку, в которой у Вас за спиной будут не подозрения, а реальные враги. Сейчас они Ваши соседи. Не делайте их Вашими врагами.

Стессель посмотрел на меня. У него на красном лице появилось что-то непонимающее. Он привык, что генералы, приезжающие к нему в Артур, либо молчат, либо хвалят. Что я ему буду возражать по конкретному вопросу, причём с реальным опытом за спиной, он не ожидал.

— Гм, — сказал он. — Ну, Николай Иванович. Я Вас услышал. Я подумаю.

— Спасибо, Анатолий Михайлович.

Витгефт справа от меня тихо постучал ложечкой по чашке. Я повернулся к нему.

— Вильгельм Карлович. Что?

— Простите, Николай Иванович. Я хотел только сказать, что разделяю Вашу точку зрения. По флоту у меня среди матросов есть несколько китайцев-кочегаров и кок-китаец на «Цесаревиче». Они на эскадре служат третий год, лояльны, в деле проверены. Снять их в самое горячее время по общему подозрению — это значит ослабить экипажи и оскорбить людей.

Стессель уже начал багроветь. Но к Витгефту он не мог так же огрызнуться, как ко мне; Витгефт был контр-адмирал и в данный момент исполнял командующего эскадрой.

— Вильгельм Карлович, Николай Иванович, — Стессель махнул рукой, — я Вас обоих услышал. Я ничего ещё не решил. И не решу до поры. Дамы и господа, — он повысил голос, — прошу в гостиную. Кофе.

Все встали. Я подошёл к Витгефту.

— Вильгельм Карлович. Благодарю.

— Не за что, Николай Иванович. Это очевидное.

— У меня к Вам частная просьба. Завтра я буду занят с Кондратенко. Если у Вас послезавтра найдётся для меня полчаса, я бы хотел зайти к Вам на эскадру. Без свиты, без объявления. Просто поговорить.

Витгефт посмотрел на меня внимательно.

— Найдётся. В одиннадцать утра удобно?

— Удобно.

— Я Вас буду ждать на «Аскольде». Я там сейчас держу флаг.

— Спасибо.

Мы простились. Я выпил с дамами одну чашку кофе, посидел ещё четверть часа в гостиной, поблагодарил Стесселя и Веру Алексеевну, и уехал в Дом проезжающих.

В номере я разделся, лёг. Северцов в смежной комнатке уже спал.

Я лежал в темноте и думал.

Стессель был тем, чем я его и ожидал увидеть: тщеславный, ограниченный, с короткой памятью и с убеждением, что его место в крепости обеспечено его связями в Петербурге, а не его службой. Под его командой Артур не выживет. Это я знал по учебнику. И сегодня, посидев у него за столом полтора часа, я понял, что учебник прав.

Но рядом со Стесселем стояли двое других. Кондратенко, к которому я завтра пойду. И Витгефт, которого я сегодня впервые увидел и который мне понравился.

Витгефт был тоже не образцовый. По учебнику моей советской памяти он стал командующим эскадрой после Макарова и в августе вышел на бой с японцами в Жёлтое море, в котором был убит снарядом на мостике, и после которого эскадра рассеялась и проиграла. Он был не Макаров. Он был осторожный, академический, с моряцкой репутацией скорее штабной, чем боевой. Но в нём, я сегодня увидел, было то, чего не было у Стесселя: способность говорить правду, даже когда это неудобно. По коку-китайцу на «Цесаревиче» он сказал то, что думал, при коменданте крепости, не понижая голоса. Это было не пустяк.

«Витгефт», — записал я в голове. «Поговорить особо. Может быть, перевести в дело — раньше, чем по учебнику».

И с этой мыслью заснул.

Завтра в десять — Кондратенко.