Действительно ли Россия стояла за Путиным, когда он пошел войной на Украину? Чтобы начать отвечать на этот вопрос, важно помнить, что секрет 22-летнего доминирования Путина в российской политике неизменно заключался в том, что его взгляды и его политика всегда точно отражали настроения большинства его народа. Путин не был диктатором, который удерживал власть исключительно с помощью репрессий и пропаганды. Скорее он был, подобно своему некогда союзнику Реджепу Тайипу Эрдогану, одним из самых беспощадно успешных популистов XXI века.
«Я не изобретал фашизм, — сказал Бенито Муссолини одному из своих первых биографов в 1925 году. — Я извлек его из подсознания итальянского народа».12 Точно так же Путин и его армия пропагандистов черпали ту мешанину из имперских, православных и советских ценностей и символов, которая сформировала идеологию путинизма, из самых глубин и потаенных уголков коллективного сознания россиян. Секрет успеха Путина как лидера заключался в том, что он одновременно и вел свой народ, и следовал за ним.
Большинство журналистских и политических сравнений Путина с Гитлером — это ленивая форма оскорбления, столь же ошибочная, как и абсурдное навешивание самим Путиным ярлыка «фашиста» на президента Украины Владимира Зеленского. Но, подобно фюреру и дуче, власть Путина вплоть до начала войны 24 февраля 2022 года в гораздо большей степени опиралась на согласие, нежели на принуждение. Он привык к активной поддержке критической массы своих граждан — разделяя с большинством соотечественников видение России как сильной, могущественной державы и убеждение в том, что малые народы империи должны склониться перед Москвой.
Но было ли вторжение в Украину продолжением этого общего убеждения или же разрывом с ним? Опросы, проведенные перед вторжением, показывали, что на самом деле россияне относились к реальной войне против Украины крайне амбивалентно. В мае 2014 года, когда бои на востоке Украины были в самом разгаре, лишь 31 процент россиян поддерживал или скорее поддерживал «направление прямой военной помощи, такой как ввод войск». К августу 2015 года эта поддержка упала всего до 20 процентов.13 В опросе независимого «Левада-центра», проведенном в июле 2015 года, лишь 33 процента респондентов высказались положительно или «скорее положительно» на вопрос о том, поддержат ли они участие регулярных частей российской армии в боях на стороне донбасских повстанцев (по сравнению с 45 процентами в ноябре 2014 года). Иными словами, несмотря на тотальную телевизионную пропаганду Кремля, поддержка даже ограниченной операции в Украине снизилась после первого года прокси-войны. К сентябрю 2017 года лишь 41 процент россиян считал, что Москва должна каким-либо образом помогать отколовшимся областям на востоке Украины — Донецкой и Луганской. Это помогает объяснить нежелание Кремля признавать присутствие российских солдат на востоке Украины в период с 2014 по 2022 год — но делает загадку того, почему Путин выбрал полномасштабное вторжение, еще более глубокой.14
Опросы в апреле 2021 года показали, что мнения россиян относительно военного вмешательства на Украине разделились поровну: 43 процента респондентов в опросе «Левады» считали, что Россия должна вмешаться в конфликт (18 процентов ответили «определенно да», 25 процентов — «скорее да»), против 43 процентов тех, кто считал, что Россия вмешиваться не должна (при этом 25 процентов выбрали ответ «скорее нет», а 18 процентов — «определенно нет»). Примечательно, что 66 процентов молодых людей в возрасте до 25 лет заявили о своем «положительном» отношении к Украине.15
Администрация президента всегда была одержима опросами общественного мнения — настолько, что в начале 2000-х годов Кремль взял под контроль три общенациональных независимых института опроса общественного мнения, подкрепленных федеральными и региональными структурами Росгвардии, ФСБ и многих других ведомств. Все они поставляли в Москву преимущественно конфиденциальные данные о настроениях общества. Эти опросы повсеместно признавались высокопрофессиональными и анонимными.16 Так почему же Кремль пошел на риск вторжения в Украину, когда общественная поддержка была столь глубоко поляризована?
Частично ответ заключался в том, что, как и в случае с любыми опросами общественного мнения, данные зависели от того, какой именно вопрос задавать. Согласно интернет-опросу, проведенному по заказу CNN в России в феврале 2022 года, 50 процентов респондентов поддержали бы применение силы против Украины, если бы это помешало ей вступить в НАТО. Кроме того, 64 процента считали, что русские и украинцы — это «один народ», а 71 процент относился к старому Советскому Союзу «скорее положительно, чем отрицательно». Лишь 25 процентов опрошенных выступили против применения Россией силы для воссоединения России и Украины.17
Кроме того, существовала вера Путина в способность кремлевской медиамашины формировать национальный нарратив. Политика Кремля всегда неизменно выстраивалась с глубоким расчетом на общественное мнение. Но, как мы уже видели, Кремль также сам формировал это общественное мнение через огромную медиаимперию, на которую российское государство тратило непомерные средства. Это были две стороны одной медали, самоусиливающийся цикл обратной связи.
Так была ли эта война путинской или российской? В радиообращении к итальянскому народу 23 декабря 1940 года Уинстон Черчилль сказал, что «один человек, и только один человек, принял решение ввергнуть Италию... в пучину войны». Подобные мысли высказывались и в отношении Путина — как западными политиками и СМИ, так и его российскими оппонентами. В самом начале войны писатель Борис Акунин попросил меня отредактировать заявление, которое он написал совместно с танцовщиком Михаилом Барышниковым и экономистом Сергеем Гуриевым. «Настоящая Россия больше, сильнее и долговечнее Путина, — писали Акунин, Барышников и Гуриев. — Эта Россия живет и переживет его. Диктатор ведет войну не только с Украиной, но и против лучшей части собственной страны. Он душит будущее нашей России. Давайте докажем остальному миру, что Путин говорит не от имени всех россиян».
Я согласен. Без сомнения, наиболее образованная часть России действительно выступала против Путина. К несчастью как для самой России, так и для всего мира, эта «лучшая» часть не составляла большинства. Как только вторжение действительно началось, число поддерживающих его россиян подскочило до более чем 75 процентов. Опросы общественного мнения в России, как мы уже говорили, могут быть искажены самообманом, глубоко укоренившейся привычкой к публичному конформизму при общении с незнакомцами и личной фобией оказаться в оппозиции к большинству. Тем не менее, по большому счету Путин оказался прав. Его пропагандистская машина сработала — по крайней мере в той мере, в какой она обеспечила широкий, публично принятый консенсус в пользу войны. Простая истина заключается в том, что Путин действительно говорил от лица большинства россиян. Это может удручать меня, мою русскую жену и большинство моих русских друзей. Но тот факт, что мы хотели бы видеть это иначе, не менял реальности. Вторжение в Украину было детищем Путина и крошечной группы крайне параноидально настроенных людей из его окружения, которые уверились в том, что упреждающий удар против западной агрессии необходим для выживания России. Но в важном смысле это была не только война Кремля. Ее искренне поддерживала критическая масса российского народа. Насколько безоговорочной или условной была эта поддержка, должно было подвергнуться суровому испытанию после сентябрьской мобилизации и по мере того, как война переходила от почти непрерывной череды побед России к серии тактических поражений.