По мере того как летом 2022 года война в Украине перерастала в кровопролитное позиционное противостояние, Путин усиливал борьбу с инакомыслием в собственной стране — хотя публичный протест против войны к тому времени стал практически незаметен.

Если не считать разрозненных немногочисленных протестов в первые дни войны и еще одной, более серьезной вспышки недовольства, последовавшей за объявлением Путиным частичной мобилизации в сентябре, на протяжении большей части военных действий в России практически не наблюдалось заметного антивоенного движения: не было ни забастовок, ни гражданского неповиновения, ни даже сколько-нибудь заметных кампаний граффити, массовых интернет-протестов или хакерских атак. 14 марта продюсер Первого канала Марина Овсянникова прервала прямой эфир вечерней новостной программы «Время», развернув за спиной ведущей плакат с надписью «Нет войне!». Она пробыла в кадре около 15 секунд, пока трансляцию из студии спешно не перекрыли другим сюжетом. Овсянникову оштрафовали на сумму, эквивалентную 200 фунтам стерлингов, однако последующий опрос показал, что лишь 9% зрителей «Времени» вообще обратили на нее внимание. В июле она предприняла еще одну попытку заявить о себе, выйдя на одиночный пикет на Софийской набережной в Москве с плакатом: «Путин — убийца. Его солдаты — фашисты. 352 ребенка погибли. Сколько еще должно погибнуть детей, чтобы вы остановились?». На этот раз ее поместили под домашний арест на два месяца, а позже предъявили обвинения по закону о военных «фейках», по которому ей грозило до десяти лет тюрьмы41.

Удручающая правда заключалась в том, что путинские точечные, высокотехнологичные репрессии работали. Дело Овсянниковой стало одним из 20 000 дел, возбужденных российскими властями по статье 20.2 Кодекса об административных правонарушениях («Нарушение установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования»)42. По данным правозащитного проекта «ОВД-Инфо», за первые семь месяцев войны было официально задержано около 18 500 человек. Многие из этих правонарушений были абсурдными до предела. Российский интернет ломился от видеороликов, на которых людей задерживали за сюрреалистически нелепые формы протеста. Один мужчина поднял вверх дебетовую карту государственного Сбербанка платежной системы «Мир» и тут же был препровожден полицией. Другой мужчина раскрыл томик Льва Толстого «Война и мир» у Вечного огня в Москве и был немедленно арестован. Молодая женщина, которая в смелой попытке дадаистского сопротивления развернула у Красной площади листок бумаги с надписью «Два слова» (очевидный намек на «нет войне»), тоже была задержана — как и другая девушка, которая держала абсолютно пустой белый лист.

В чем путинское полицейское государство действительно преуспело, так это в полицейском контроле (еще одной такой сферой было городское управление и сфера госуслуг, доведенные до пика удобства и эффективности для граждан, невиданных больше нигде в Европе). Репрессивная машина работала с предельной эффективностью. Активистов, попавших в объективы вездесущих московских уличных камер, вычисляли прямо у них дома с помощью систем распознавания лиц. В период с марта по июль российские суды вынесли 3003 постановления по делам о нарушении законов о военной цензуре — в том числе за «дискредитацию армии», — а 87 человек стали фигурантами уголовных дел по более тяжелой статье о «публичном распространении заведомо ложной информации», предусматривающей наказание до 15 лет лишения свободы. В сентябре журналист Иван Сафронов был приговорен к ошеломляющим 22 годам тюрьмы по обвинению в госизмене из-за статьи 2019 года в ежедневной газете «Коммерсантъ» о поставках российских истребителей в Египет. Сотни политиков, журналистов и общественных деятелей получили официальный статус «иностранных агентов» — как, например, главный редактор журнала The New Times Евгения Альбац и главный редактор «Эха Москвы» Алексей Венедиктов, объявленные таковыми за получение доходов от YouTube-каналов или от иностранных рекламодателей43.

Независимое интернет-издание The New Times четырежды штрафовали за цитирование сообщений международных информационных агентств об обстрелах Харькова, Одессы и Николаева. Но поскольку опубликованные изданием сведения отсутствовали на официальном сайте Министерства обороны РФ, судья пришел к выводу, что этого попросту не было. К тому же, как утверждало обвинение, Путин объявил, что специальная военная операция проводится «в целях защиты России от вторжения с территории Украины»44. Когда в августе Альбац — одна из самых отважных журналисток, все еще работавших в России, — отправилась в поездку по российским регионам, чтобы поговорить о войне с простыми людьми, она обнаружила за собой плотное наблюдение со стороны ФСБ, а каждого, с кем она встречалась, демонстративно фотографировали из черных внедорожников.

«Когда на рынке в Твери я спрашивала людей: „Как вы относитесь к специальной военной операции?“, отвечали только безоговорочные сторонники. Все остальные либо отказывались говорить, либо прятались за фразами типа „Мы всего не знаем“ или „Кто его знает, кто там первый начал?“», — рассказывала Альбац. — «Те же, кто соглашался поговорить в заранее условленном месте, просили не указывать их профессию или место работы, потому что „город маленький, сразу вычислят“». Несколько местных журналистов из независимого издания «Псковская губерния» и активистов оппозиционной партии «Яблоко» были избиты наемными громилами, нападения которых, судя по всему, координировала ФСБ. «После этого многие известные в городе люди уехали в соседние страны Балтии», — писала Альбац. — «А те, кто остался, даже постов в соцсетях не пишут, не говоря уже о каком-то уличном протесте»45.

Таким образом, страх и эффективность путинских спецслужб стали главными причинами, по которым россияне не протестовали против войны. Другой причиной было отсутствие лидеров. До войны власти еще терпели видных оппозиционных блогеров и политиков, таких как Илья Яшин, Владимир Кара-Мурза и Евгений Ройзман. Но вскоре «для известных людей установилось некое негласное правило», писала Альбац. «Сначала власти шьют три „административки“, после чего человеку дают окно в 3–4 недели на отъезд. Если не уезжает — обыск без пяти шесть утра и арест»46. Некоторым активистам повезло меньше. В мае Алексей Горинов, муниципальный депутат московского округа Красносельский, публично заявил, что не станет обсуждать организацию детского конкурса рисунков, «когда в Украине гибнут дети». Горинову даже не стали выносить административных взысканий — его сразу обвинили по уголовной статье о военных «фейках» и приговорили к семи годам лишения свободы. Горинов был известным соратником гораздо более медийного Ильи Яшина, и этот приговор, по мнению самого Яшина, должен был послужить сигналом для его собственного отъезда. «Но я отказываюсь уезжать», — говорил Яшин в интервью базирующемуся в Тель-Авиве YouTube-каналу Фишмана. — «Почему я должен уезжать из собственной страны? У меня здесь точно такие же права, как и у любого другого»47. Два месяца спустя Яшина тоже задержали и предъявили обвинение по той же статье, что и Горинову, — наряду с Владимиром Кара-Мурзой и Евгением Ройзманом, бывшим мэром Екатеринбурга.

Четвертой причиной молчания россиян стала эффективность кремлевских ограничений на доступ к информации. С начала войны Генпрокуратура и суды заблокировали более 7000 сайтов. К июлю уже 25 миллионов россиян пользовались виртуальными частными сетями (VPN) для доступа к альтернативным источникам информации в интернете. Однако подкованные в технологиях власти быстро сориентировались и здесь, из-за чего приложения госбанков и госуслуг переставали работать при включенном VPN48.

И наконец, существовал простой и удручающий факт: после массового исхода среднего класса в марте и апреле в Москве и Санкт-Петербурге почти не осталось оппозиционных активистов, готовых протестовать. «Почему вы не остаетесь в своей стране и не боретесь с Путиным там?» — спросил в мае один из посетителей грузинского кафе у компании московских эмигрантов в Тбилиси. — «Если не вы, то кто же?»49

Это был острый вопрос. На пике гражданских протестов против Путина в Москве в 2011–2012 годах на улицы выходили около 100 000 сознательных граждан, готовых рискнуть арестом ради своих убеждений. Но после вторжения 2022 года по меньшей мере 300 000 человек — в том числе значительная часть московской и петербургской интеллигенции, включая журналистов и активистов, — покинули страну. Подобно царскому режиму перед Первой мировой войной, путинское полицейское государство преуспело в том, чтобы пересажать или выслать из страны практически каждого потенциально опасного революционера. В феврале 1917 года лишенный лидеров, но голодный городской пролетариат и недовольный городской средний класс неохотно, но поднялись против режима. Но пока «специальная военная операция» в период с марта по сентябрь оставалась по большей части невидимой, далекой и неощутимой, народное недовольство казалось крайне маловероятным.

Для обычных россиян любая форма публичного протеста стала не только немыслимо опасной, но и, что еще важнее, судя по всему, бессмысленной. Но что насчет привилегированных россиян — чьи дети, как мы уже видели, чувствовали себя достаточно защищенными от законов, писанных для простых смертных, чтобы постить вызывающие антивоенные мемы в Инстаграме? Опыт Альбац во многом совпадал с моим собственным. «За полгода войны я не встретила ни одного более-менее известного, или высокопоставленного, или богатого человека, который бы открыто поддерживал войну», — писала она в августе. — «Мне, правда, рассказывали, что один бывший вице-премьер, а ныне глава госкорпорации пришел в кабинеты администрации президента в черной футболке с вызывающей буквой „Z“ на груди. Троллил ли этот человек администрацию или надел футболку в знак вечной лояльности — осталось неизвестным». Как и мои собственные источники, собеседники Альбац испытывали глубокую паранойю по поводу встреч в общественных местах или возможности быть подслушанными. Один из тех, у кого она брала интервью, «несколько раз повторил, что „общество абсолютно недооценило последствия применения ‚Новичка‘ против оппонентов“. Судя по всему, страх того, что ручка двери твоего роскошного дворца или автомобиля может быть измазана боевым нервно-паралитическим веществом, ни на секунду не покидает многих представителей высшей российской правящей элиты».

Но если простых россиян удалось успешно запугать или одурманить пропагандой, заставив замолчать, то же самое, похоже, произошло и с большей частью элиты. Они смирились с потерей яхт и зарубежного отдыха, недвижимости и активов, престижа и перспектив зарубежного образования или будущего для своих детей, а также любого будущего благосостояния. «Одни отводят режиму срок до весны 2023 года, другие прогнозируют дальнейшее усиление репрессий в ближайшие месяцы и уверены, что у режима достаточно сил, чтобы продержаться еще десять лет», — писала Альбац. — «Они настаивают, что предстоящие в 2024 году выборы и последующие за ними ничего не изменят». И все же, задавалась она вопросом, согласится ли путинский правящий класс, состоящий из долларовых миллионеров и миллиардеров, привыкших зарабатывать деньги в России, а тратить их по всему миру, «жить и умереть в клетке? Я не вполне уверена»50.

Самым безрассудным аспектом путинской войны стало разрушение хрупкого баланса между государством и наиболее эффективными создателями национального богатства — предпринимателями и средним классом, которые были готовы безропотно терпеть режим до тех пор, пока их оставляли в покое и давали зарабатывать деньги. Они всегда автоматически поддерживали власть, поскольку их богатство было построено на этой системе и гарантировалось ею. Они не поддерживали оппозицию — даже если втайне разделяли ее ценности, — потому что политические перемены несли угрозу их благополучию и стабильности. Но в то же время их лояльность режиму держалась на понимании того, что государство позволит им богатеть и будет более или менее защищать их собственность. Как выразился один видный олигарх, бывший деловым партнером высокопоставленного силовика: «Большинство российских бизнесменов — патриоты исключительно собственных активов и ничего более»51.

Самые высокопоставленные представители путинской номенклатуры — чиновники-бизнесмены, контролировавшие как само государство, так и его крупнейшие предприятия, — смирились с изоляцией от Запада и всех его благ еще после того, как попали под санкции в 2014 году. Среди них были и те, кто принимал решения, приведшие Россию к новой войне в 2022 году, — люди, которым было абсолютно нечего терять от полного разрыва отношений с Западом.

Менее высокопоставленные представители номенклатуры и бизнес-класса были настроены не столь оптимистично и тяжелее смирились с этой утратой. Однако они не имели никакого — ни формального, ни неформального — права голоса в кремлевском процессе принятия решений. Большинство из них не могли уехать, поскольку не заработали столько денег, чтобы просто бросить всё, что держало их в России. Они определенно не ждали войны, не нуждались в ней и не поддерживали ее активно, ведь она нанесла серьезный удар по их интересам, образу жизни и жизненным перспективам. Но по мере того как разворачивалась война, многие по инерции продолжали называть себя «патриотами» — не в последнюю очередь потому, что иная позиция была опасна.

«Конечно, элиты — по крайней мере, часть элиты, включая тех, кто потерял всё или почти всё, — понимают, что все решения Путина, включая самое главное от 24 февраля, самоубийственны для страны и общества, для экономики, человеческого капитала и репутации России, — писал Андрей Колесников из Московского Центра Карнеги. — Но они ничего не делают для исправления ситуации. Они боятся. Неспособны объединиться. У них нет инструментов для смены автократа. Они сами уничтожили эти инструменты за два десятилетия неиспользования, потому что считали, что демократия ломаного гроша не стоит, а зарабатывать деньги нужно, прислонившись к Кремлю и ФСБ без каких-либо конкурентных выборов… И поэтому мы продолжаем наше неуклонное движение вниз по мировому мусоропроводу»52.

Но война создала многочисленный и влиятельный слой молчаливо негодующих — слой, который стал гораздо заметнее после того, как Путин ошеломил страну объявлением мобилизации 21 сентября. Как и в позднем СССР, в России существовало небольшое меньшинство громко заявлявших о себе диссидентов, но гораздо больше было тех, кто просто приспосабливался, поскольку это отвечало их интересам. Война всё изменила. Теперь появились новые слои скрытых оппонентов, чьи личные интересы разошлись с интересами Кремля, включая родственников молодых людей, которых могли отправить воевать, — тех, кто до сих пор не считал себя противниками режима, — такие как огромные толпы, перекрывавшие дороги в дагестанской Махачкале, или отчаявшиеся молодые люди, поджигавшие военкоматы в Сибири. Трещины побежали даже среди видных сторонников режима. Рамзан Кадыров вслух задавался вопросом, зачем нужна массовая мобилизация, когда пять миллионов человек, служащих в ФСБ, МЧС и ОМОНе, остаются дома. Генерал-полковник Сергей Меликов, бывший заместитель директора Росгвардии, а ныне глава Республики Дагестан, распек излишне рьяных военкомов за «несусветную глупость» и извинился перед жителями Дербента, где машины с громкоговорителями разъезжали по улицам, требуя от каждого мужчины явиться на призывной пункт. Запас лояльности Путину оставался прочным, не в последнюю очередь потому, что любой россиянин старше сорока лет по собственному опыту прекрасно знал: смена власти означает хаос, потрясения и затяжной экономический кризис. Но миллионы людей, напуганных и разгневанных мобилизацией, при определенных обстоятельствах могли бы поддержать альтернативу нынешней системе — как только появится жизнеспособный вариант.

На Западе часто рассуждают о том, что Россия могла бы жить лучше. Россияне на это обычно возражают, что всё могло бы быть и хуже. И те, и другие правы. Но суровая реальность России после начала вторжения заключалась в том, что ситуация должна стать гораздо, гораздо хуже — хуже даже того, что осталось в памяти ныне живущих, например в начале девяностых, — чтобы этот рассерженный, молчаливый средний класс отчаялся настолько, чтобы всерьез задуматься о смене режима. «Санкции не возымеют политического эффекта, — прогнозировал Мовчан. — Они затормозят экономическое развитие России. Вызовут рецессию, инфляцию. Но это не будет иметь катастрофических последствий. Голодных бунтов не случится. Мы просто откатимся на двадцать лет назад. И путь к восстановлению будет труднее. А люди примут это как следствие враждебности Запада»53.