В конце третьей недели войны Путин — в пуховике Loro Piana за 9800 евро и свитере с высоким горлом итальянского бренда Kiton за 3000 евро — предстал перед 200-тысячной толпой, размахивающей флагами на московском стадионе «Лужники», чтобы произнести воинственную речь. Вторжение в Украину было направлено на защиту «универсальных ценностей» всех россиян, заявил Путин — прежде чем прямая трансляция прервалась примерно через 17 минут. Трансляция прервалась по «техническим причинам», пояснил позже пресс-секретарь Путина. На самом деле видеозаписи, разошедшиеся в социальных сетях, показывали, что отдельные сектора начали освистывать президента — жест крайнего недовольства в российской культуре зрелищных мероприятий. За несколько дней до этого появилось видео, на котором матери солдат яростно отчитывают главу Нижнего Тагила, чьих сыновей-срочников отправили в Украину вопреки публичному обещанию Путина о том, что воевать будут только профессиональные контрактники.
За закрытыми дверями Путин уволил восемь высокопоставленных генералов и был в ярости от действий ФСБ из-за провала разведки и плохой стратегии — во всяком случае, так утверждал секретарь Совета национальной безопасности и обороны Украины Алексей Данилов. Поползли слухи, что генерал-полковник ФСБ Сергей Беседа и его заместитель помещены под домашний арест по обвинению в растрате средств, предназначенных для подкупа украинских военных командиров и политиков.33 Позже Беседа снова появился в официальных кругах, судя по всему, без каких-либо последствий для себя — как будто ничего и не бывало.
Эльвира Набиуллина, влиятельная глава Центробанка России, пыталась подать в отставку в знак протеста против ущерба, который вторжение наносило экономике, однако ее отставка не была принята, по словам близкого к ней источника.34 Кроме того, Набиуллиной дали понять, что в противном случае пострадает бизнес членов ее семьи, поэтому она осталась — но на последующие заседания кабинета министров демонстративно надевала только черную одежду.
Сообщалось также о случаях неповиновения и бунта в армии. В Крыму 12 бойцов Росгвардии — включая капитана — были уволены за отказ отправляться на войну в Украину на том основании, что этот приказ был «незаконным». Эти двенадцать человек подали в суд на государство, требуя отменить их увольнение и восстановить их на службе — шаг, который всего пару месяцев спустя показался бы немыслимым актом неповиновения.35
Даже ярые самопровозглашенные патриоты, такие как Игорь Гиркин, стали резко критиковать буксующую кампанию Кремля. «За 29 дней специальной операции не достигнута ни одна стратегическая цель, — заявил Гиркин сайту ОСН. — Мой самый худший страх заключается в том, что нас втягивают в затяжное и кровопролитное противостояние, которое будет крайне опасным для Российской Федерации».36
13 апреля Ракетный крейсер «Москва» водоизмещением 11 тысяч тонн, флагман Черноморского флота, был поражен двумя украинскими противокорабельными крылатыми ракетами «Нептун», и на нем вспыхнул пожар. Кадры, снятые на мобильный телефон с одного из спасательных судов, запечатлели, как терпящий бедствие корабль кренится, испуская густые клубы дыма. Буксиры ВМФ России попытались взять крейсер на буксир, но в три часа утра следующего дня он затонул. Как и после гибели подводной лодки «Курск» в 2000 году, первой реакцией российского флота были отрицание и замалчивание. Штаб Черноморского флота в Севастополе признал, что на борту произошел пожар, якобы вызванный неосторожно брошенной сигаретой — дежурное объяснение, которое позже станет официальной причиной стольких взрывов на российских складах боеприпасов, пожаров на складах и атак на аэродромы, что превратится в популярный насмешливый украинский интернет-мем. Позже в тот же день российское Адмиралтейство признало, что корабль испытывает трудности, и в конце концов подтвердило, что он затонул во время шторма, при этом один моряк погиб, 27 пропали без вести, а 396 членов экипажа были спасены. Именно Ракетному крейсеру «Москва» украинские защитники острова Змеиный адресовали свое дерзкое послание: «Русский военный корабль, иди нахуй!» Гибель «Москвы» — ветерана конфликтов в Грузии, Сирии и Крыму и, безусловно, самого мощного военного корабля на Черном море — стала самой серьезной военно-морской потерей России в ходе военных действий с 1944 года. Это событие вызвало ликование в Киеве и по всей Украине, дав мощный стимул для поднятия боевого духа после ужасающих разоблачений в Буче. Потеря Ракетного крейсера «Москва» также легла в основу серии памятных украинских почтовых марок, на которых красовалось знаменитое (хотя и прикрытое звездочками) послание с острова Змеиный.
Несмотря на публичную браваду Путина, бóльшая часть российской деловой и правительственной элиты пребывала в состоянии шока сразу после начала вторжения — шока, который, казалось, усугублялся с каждой новой плохой вестью. Отключение от SWIFT, закрытие западных магазинов, блокировка европейского воздушного пространства для российских самолетов, запрет российского Центробанка на вывод денег из страны, пять раундов жестких санкций против экспорта в Россию, отступление от Киева, резня в Буче, гибель Ракетного крейсера «Москва»... «Каждое утро я откладывала телефон до тех пор, пока не выпью кофе и не посмотрю какое-то время в окно, чтобы собраться с духом», — рассказывала высокопоставленная коллега Сергея Лаврова, которую я назову Ангелиной Мельниковой. «Каждый день какое-то новое безумие». Для Мельниковой моментом, когда она поняла, что «нам действительно крышка», стало то, что в УпДК — официально структуре по обслуживанию дипкорпуса, а неофициально — коммерческом и хозяйственном подразделении МИДа — закончилась бумага для печати документов, из-за чего сотрудникам пришлось вставлять в офисные принтеры уже использованные листы оборотной стороной вниз.37
«Все просто охуели» — эту фразу я слышал во множестве разговоров с московскими бизнесменами, журналистами и знакомыми во властных структурах, когда вернулся в Москву в начале мая. Это крайне нецензурное и почти непереводимое выражение, которое автор буквально переводит как «все объелись хуев [от шока]». Один телекоммуникационный миллиардер, имеющий тесные связи с госзаказами и являющийся бизнес-партнером одного из самых высокопоставленных российских силовиков, в первую неделю войны устроил вечеринку для ближайших друзей в своем частном поместье в Подмосковье. «Давайте выпьем за прошлое, за хорошие времена, — сказал бизнесмен своим друзьям, поднимая бокал своего лучшего кларета. — Те дни прошли... теперь мы все должны найти свое новое счастье». Разговоры за обеденным столом, по словам одного из присутствовавших, шли о ликвидации активов, распродаже картин, избавлении от частных самолетов, которым больше не разрешалось летать в Европу или США, если на борту находился хоть один обладатель российского паспорта.38
В МИДе «все всё понимали», — говорила Мельникова, которая сделала весьма успешную карьеру в бизнесе и жила в США перед тем, как занять руководящую должность в министерстве. — Но никто об этом не говорил. [Война] была похожа на то, как если бы кого-то в семье арестовали за что-то ужасное... болезненная тема, поднимать которую было бы верхом бестактности». В то же время большая часть личного гнева Мельниковой была направлена не на Путина, а на «коллективный Запад, который спровоцировал эту ситуацию». Как и многие россияне ее круга и поколения, Мельникова была живым воплощением двоемыслия Джорджа Оруэлла, определяемого как способность придерживаться двух взаимоисключающих убеждений одновременно. Путин и его окружение были для нее «бандой жуликов и старых кагэбэшных аппаратчиков» — и в то же время реакция Запада, по ее мнению, была вызвана прежде всего «страхом перед Россией... и чистейшей русофобией». Как и для многих московских профессионалов, перспектива эмиграции была для нее практически невозможна. На Западе она ни за что не смогла бы позволить себе прежний образ жизни: особняк в престижном Подмосковье, штат нянь, две дорогие машины и неработающего мужа.
Вслед за шоком пришла паранойя. Все мои старые контакты в правительстве и военных кругах замкнулись в себе. Из шестидесяти с лишним текстовых сообщений, которые я отправил за первые несколько дней после возвращения в Москву, ответы пришли едва ли на двадцать — и в большинстве из них объяснялось, что они не могут общаться с иностранным журналистом. Я спросил одного бывшего высокопоставленного чиновника, как он оценивает настроения среди своих бывших коллег в Кремле. «Какое настроение? Ты едешь в поезде, — ответил он. — Ты не машинист этого поезда. Ты знаешь, что он едет туда, куда ты, возможно, ехать не хочешь. Но разве ты спрыгнешь с поезда на ходу, чтобы остаться на обочине?»39 Некоторые старые знакомые смирились с неизбежным, другие же настроились агрессивно-патриотически. Один бывший редактор либеральной радиостанции «Эхо Москвы» — некогда бастиона демократических ценностей — позвонил мне по пьяни, чтобы сообщить, что он и наши общие друзья сидят на даче и выпивают. «Угадай, за что мы пьем? — спросил он. — За успех русского оружия!! Слава России!»
Редактор государственного телевидения Анна Бондаренко, казалось, винила меня лично в санкциях и развязывании войны. «А вы что делали со своими учениями НАТО? — требовательно спрашивала она. — Чего вы от нас ждали? Вы просто искали повод, чтобы нагнуть Россию». А как же ее родственники в Украине, спросил я? «Ой, они там все фашистами стали, — ответила она. — Поверили во все ваши фейки про Бучу. Хотя я им отправляла все доказательства — как убитые поднимаются, когда камеры проехали, как трупы переворачиваются, всё в таком духе. Но им так промыли мозги. Послали меня на хер и сказали больше не звонить». Бондаренко была абсолютно уверена, что скоро московские магазины снова будут ломиться от товаров, а если и нет, то всю необходимую дизайнерскую одежду она купит в Дубае. «Больше никаких шоп-туров в Милан? Тем хуже для Милана. Без [русских] клиентов они обанкротятся, — заявила она. — Вот цена, которую вы заплатите за свою ненависть!»
В то же время плакаты с буквой «Z», баннеры на строительных лесах и наклейки на машинах, которые заполонили Москву в первые дни войны, к маю полностью исчезли. Городские власти, похоже, предпочитали делать вид — как и большинство жителей столицы, — что никакой войны нет. Городские кафе, бары, клубы, рестораны и театры были переполнены. Но сколько я ни прислушивался к разговорам прохожих, я ни разу не услышал, чтобы кто-то публично говорил об Украине или о войне до того, как в сентябре Путин объявил мобилизацию. Москва, столица державы, ведущей крупную войну, была, по всей видимости, единственным местом в Европе, где можно было с поразительной легкостью делать вид, что никакого вторжения никогда и не было.