Октябрь 1918 года был вообще богат на политические события, работа в ЦИК Северного Кавказа кипела безостановочно.

Не успев «навести порядок» в ЧК, товарищи взялись за армию Сорокина.

Ивана Лукича вызвали на заседание и рассказали ему, что есть решение Центра о том, что во всех армиях должны быть созданы Реввоенсоветы, своего рода военные советы, помогающие принимать правильные, согласованные решения. И коль во всех армиях они есть, было сказано ему, значит, должен быть и в нашей.

«Что-то вроде Чрезвычайного штаба», – наверняка смекнул тогда Сорокин.

– Это что означает? Я теперь – не командующий?

– Что ты, что ты, Иван Лукич, – успокоили его, – Реввоенсовет призван только организовывать общую работу. А военными операциями будешь заниматься ты!

Иван Лукич соображал быстро. Он понял, что Реввоенсовет (РВС) – дело не просто решённое, но решённое в Москве. Противостоять появлению РВС в его армии – глупо. Но и растворять свои полномочия в новом, не понятном ещё органе, тоже не дело.

Он выдвинул условие: Реввоенсовет будет помогать ему, как командующему, а не мешать. Люди там должны быть толковые и проверенные, а именно – сам он, Сорокин, Гайченец и Одарюк.

Последние двое предполагались им как фигуры компромиссные.

Первый был членом ЦИК. И вместе с тем почти что другом, он считал Ивана Лукича грамотным военачальником. Одарюк, кубанский казак и талантливый военный, проявивший себя ещё в боях против Корнилова, тоже уважал Сорокина, но шапки перед ним не ломал и в друзья не набивался. Членом ЦИК он не был, но и ЦИК уважал тоже.

Быть может, если бы принял ЦИК этих кандидатов, то унялось бы тщеславие Сорокина, и не случилось бы того, что назовут впоследствии «Пятигорской трагедией».

Предложение командарма не приняли.

Виктор Крайний (он же Моисей Шнейдерман), заместитель Рубина, предложил иных кандидатов: Полуяна, Рубина и начальника штаба армии – Петренко.

Погладив усы и сверкнув очами, Сорокин согласился. Петренко всё же был его человеком.

Однако Крайний-Шнейдерман не пожелал останавливаться на достигнутом, с чего бы? На дальнейших заседаниях он требовал «почистить» штаб Сорокина, убрать «лишних людей» и назначить новых.

Иван Лукич ответствовал, что в штабе его лишних людей нет. Внутренне закипая, он пошёл на ЦИК с шашкой наголо. Пока ещё – в фигуральном смысле.

Развитие этого противостояния было постепенным. Его подробно описал в своей книге «Огненные вёрсты» Ф. Ф. Крутоголов, на тот момент адъютант Сорокина.

Так, на очередном заседании командарм обрушился на Рубина, Крайнего и всю их команду с яростной критикой: вы лезете не в своё дело, вы устраиваете агитацию против меня и совсем не думаете о материальном обеспечении армии.

В подтверждение последнего обвинения Иван Лукич приводит убойный аргумент: ни патрона, ни пары сапог от отдела снабжения главного штаба, где сидят ваши назначенцы, армия не получила; тогда как недавно, на станции Минводы, обнаружены вагоны, которые прислали нам из Астрахани. Вагоны с патронами, обмундированием, которое… «попрело». Что это? Халатность или вредительство?

Пока Сорокин распекал на трибуне руководителей ЦИК, Крайний, сгорая от злости, написал записку председателю республиканской ЧК Михаилу Власову:

«Мишук! Для тебя ясно, что он говорит?.. Нет, на днях должен решиться вопрос: или эта сволочь или мы».

Бумажка комкается и при всех бросается «Мишуку». Но «Мишук» сидит далеко, на другом краю длинного стола, да и Крайний – не спец в метании, и бумажка приземляется перед сидящим посередине стола Чёрным – начальником Пятигорского гарнизона и товарищем Сорокина. Тот бесцеремонно разворачивает её и приступает к чтению. Крайнему, должно быть, в этот момент хотелось прямо здесь провалиться ко всем чертям.

Заседание заканчивается тем, что претензии Сорокина признают чрезмерными. В числе прочего, например, он требовал выделить армии 2 миллиона рублей. Отказали.

Недовольный исходом, Иван Лукич покидает заседание. Через какое-то время его настигает Чёрный, и вот – записка прочитана командармом. Это становится последней каплей в чашу его терпения.

Проходит несколько дней, и Сорокин отдаёт распоряжение об аресте Рубина, Крайнего, чекиста Власова и некоторых других членов ЦИК.

И вот здесь начинается некоторая путаница.

Чёрный, к примеру (показания опубликовали в газете «Народная власть» за № 162 от 20.11.1918), описывал происходящее так:

21 октября, днём, он находился на улице неподалёку от штаба Сорокина, к нему подошёл помощник Ивана Лукича – Рябов и сообщил, что Рубин, Рожанский, Дунаевский и Крайний арестованы, отдан приказ их расстрелять и сделать это нужно немедленно.

Чёрный интересуется: с какой стати?

Рябов объясняет, что арестованные – предатели, и тому есть подтверждения.

– Но какие основания? – не унимается «законник» Чёрный, имея в виду основания документальные, т. е. приказ.

– Да какие там основания! – машет рукой Рябов. – Поехали!

Рябов вместе с другим сорокинцем, Костяным, загружаются в авто, предварительно усадив туда Дунаевского, Рожанского и Крайнего. Машина срывается с места.

Недоумевающий Чёрный садится в другой автомобиль. В нём уже Гриненко, какой-то сорокинский командир – «прямо-таки зверь» и Рубин.

«Трагедия» происходит, как только они проехали самые многолюдные улицы. В авто № 1 неожиданно раздаются выстрелы, автомобиль резко тормозит, выскакивают Рябов и Костяной и, подбежав ко второму автомобилю, начинают палить по Рубину. Дальше происходит и вовсе какая-то дикость: Рубина выволакивают из машины, бросают на землю, несколько раз переезжают его и выбрасывают труп в кусты. А Гриненко, схватившись за голову, в панике устремляется к Машуку.

«…На вопрос, – заключает Чёрный, – как мог я исполнить какое-либо распоряжение Сорокина против членов ЦИК без подтверждений распоряжения документом, отвечаю: я ничего такого не исполнял…»

Крутоголов в книге «Огненные вёрсты» описывает ситуацию иначе. После того, как все четверо были арестованы, Гриненко спросил у Сорокина: что делать с арестованными дальше?

«– Под Машук, – распорядился Сорокин.

Гриненко и Чёрный с помощью конвоя усадили арестованных в машину и выведя под Машук, расстреляли».

А на следующий день конники Ивана Лукича пронеслись по Пятигорску и разбросали листовки. Такие же листовки появились и в войсках. В них говорилось, что по приказу Сорокина расстреляны члены ЦИК, уличенные в предательстве и шпионаже.

Как тут опять не вспомнить автономовскую историю в мае, когда главком обозвал своих исполкомовских оппонентов немецкими шпионами? Но тогда хоть какие-то основания так их назвать были: Иванов и компания лезли в военные дела, требуя передислокации войск, что могло сыграть на руку немцам, а здесь? Здесь были данные контрразведки Сорокина, полностью, как утверждал Крутоголов, сфабрикованные. Это соответствовало и официальной версии советских лет: Сорокин расстрелял Рубина, Дунаевского, Рожанского и Крайнего, сфальсифицировав доказательства их вины.

Проходит несколько лет, и после выхода «Огненных вёрст», перед самой смертью своей, почувствовав вдруг какую-то вину перед Иваном Лукичом, Крутоголов сдаёт в архив Краснодарского края новую рукопись – «Правда о Сорокине». Там он пытается оправдать многие действия командующего, развенчивает мифы о его пьянстве и по-другому подошёл к описанию истории Пятигорской трагедии.

В «Правде о Сорокине» Крутоголов пишет:

«На второй день (после последнего заседания ЦИК. – С. П.) Иван Чёрный вручил записку Сорокину, который прочитал её в присутствии пом. главкома Гайченца, Назира Катханова, Павла Щербины, Сергея Автономова (брата бывшего главкома). После этого Сорокин сказал: „Значит, эти бундовцы решили меня уничтожить. А кому же наша революционная армия достанется? И куда её повернут? Нет, я её создавал, и так просто не отдам“.

Он вызвал адъютанта М. Гриненко, коменданта штаба В. Костяного и приказал: „Возьмите кавалерийский взвод, две автомашины и арестуйте Рубина, Крайнего, Дунаевского, Рожанского…“

Через несколько часов Гриненко доложил: „Ваше распоряжение выполнено. Сделали обыск. У арестованных Рубина и Крайнего обнаружена переписка, документы…“ Сорокин сказал: „Документы положите под диван, арестованных отправьте под Машук“».

И если в «Огненных вёрстах» Крутоголов тонко как бы предполагает, что фраза «под Машук» ещё со времен нижевясовского мятежа в понимании пятигорцев означала расстрел, и поэтому подчиненные восприняли её (вероятно, по ошибке), как приказ о расстреле, то в «Правде…» автор заявляет прямо: Сорокин расстреливать никого не собирался.

«Под Машуком находилась тюрьма, – пишет он, – и все мы подумали, что арестованных отправляют в тюрьму… Рубин спросил: „Иван Лукич, что это за арест? Что ты задумал?“ Сорокин показал ему записку Крайнего… Рубин прочитал и говорит: „Иван Лукич, я этого ничего не знаю“. Тогда Сорокин, указывая рукой на диван, заявил: „Вот ваша предательская работа… Вы ведете переписку с меньшевистской Грузией за спиной Центрального Правительства. Вы предатели. Чёрный, Гриненко – выполняйте распоряжение“».

Ну, а финал трагедии со слов Фёдора Фёдоровича выглядел так:

«Арестованных усадили в машины и повезли в сторону Машука. Но по дороге Крайний-Шнейдерман начал шуметь на конвой: „Что вы, сволочи, делаете? Кого вы, подлецы, арестовали? Вас самих надо расстрелять, как бандитов“. Гриненко не выдержал, тоже вскипел и застрелил Крайнего из маузера, а вслед за ним и Рожанского. Костяной и Чёрный, видя, что в первой машине Гриненко стреляет в арестованных, тоже застрелили Рубина и Дунаевского. Не доезжая до тюрьмы, трупы сбросили в лесу».

Как видим, противоречия у Чёрного и Крутоголова существенные. Первый выгораживает себя и Гриненко, явно перекладывая вину на Рябова и Костяного. Второй говорит прямо противоположное, и, скорее всего, он более правдив, т. к. отталкивался от материалов следствия и того, что сам кровью не замаран, а в дружках у него все перечисленные не ходили.

При этом остаётся открытым вопрос с листовками, которые разбрасывались его бойцами по городу. Ведь в них было сказано: он, командарм Сорокин, отдал приказ о расстреле «предателей из ЦИК».

Как быть с этим?

Значит, этот приказ всё-таки был, и арестованных сознательно везли на расстрел? Наверное, не обо всем был информирован Крутоголов, а Чёрный «валял ваньку», чтобы выгородить себя как одного из исполнителей этого преступного приказа?

Но вероятнее всего другое. Приказа изначально не было. Просто Сорокин, узнав о том, что произошло у Машука, решил не заниматься выдумками о «расстреле при попытке к бегству» и не бросать тень на своих подчиненных, а взял всю ответственность на себя. Расстрелять по его мнению их было за что. Жаль, что без суда, конечно, но на то оно и военное время.

* * *

После случившегося Сорокин двинул эшелоны в сторону Ставрополя. Несмотря на протесты Матвеева, в недавнем прошлом у деникинцев этот город все-таки отбили.

Иван Лукич, по всей видимости, настроен был на новые военные победы своей армии… А дальше – победителей не судят! Видимо, так рассуждал лихой казак Сорокин. Лихой и в чём-то наивный.

Судить его решили тут же.

28 октября 1918 года в станице Невинномысская собрался Второй Чрезвычайный съезд Советов. Он поспешил объявить Сорокина вне закона и вызвал для дачи объяснений.

Иван Лукич собирает свой штаб.

– Я, – объявляет он, – еду в Невинномысскую.

Контрразведчики отговаривают его:

– Вас же объявили вне закона, товарищ командующий, ехать в такой ситуации – добровольный шаг в тюрьму. А то и к стенке!

Эти призывы, по свидетельству Крутоголова, были отметены Иваном Лукичом категорически:

«Нет, – сказал он, – я должен быть на съезде, я докажу, что арестовал предателей, документами докажу».

И начал укладывать в чёрную кожаную папку собранный его контрразведкой компромат. В ту самую папку, которая уже была полна материалами, которые собирал Автономов в мае на представителей ЧШО.

«…на пришлых, – уточняет Крутоголов, – на сионистов и бундовцев, которые никем сюда не командированы и никем не избирались…»

Все эти документы могли быть как объективными, так и абсолютно лживыми. Тот же Гуменный утверждал, что деникинская контрразведка была в курсе натянутых отношений Сорокина с ЦИК и тоже подкидывала в костёр взаимной ненависти свои «дровишки». Так что материалы о переговорах с меньшевистским правительством Грузии могли подсунуть и господа офицеры.

Но Иван Лукич запихивал бумажки усиленно, дабы продемонстрировать их съезду. Это говорит о том, что из советской системы Сорокин себя не вычёркивал, против Советской власти (с его точки зрения) он не шёл. Наоборот, он был готов к любым встречам, отчетам и объяснениям. Невзирая на то, что объявлен Советской властью вне закона.

Ситуация с Автономовым, с одной стороны, повторялась. С другой, играла совсем иными красками.

Схожесть была в одном. Сорокин, как и его предшественник, готов был к переговорам. Но при Автономове не пролилась кровь каких-никаких своих. И поддержки в армии у Александра Исидоровича было куда больше, чем у Ивана Лукича.

На станции Курсавка его эшелоны были остановлены частями Таманской армии. Стрелять по красноармейцам его бойцы, разумеется, не стали.

Всё, что Сорокин успел сделать, так это передать Екатерине Автономовой ту самую чёрную папку.

Как вспоминает Крутоголов, на прощание Сорокин сказал:

«В случае моей гибели вручи эту папку советским органам, и меня оправдают».

После этих слов в вагон вошли таманцы и, без лишних церемоний, арестовали всех присутствующих: Сорокина, Екатерину и Сергея Автономовых, Крутоголова, комиссара Шариатской колонны Катханова (у которого, наверно, голова уже кружилась от того, кто тут советский, а кто нет) и других.

Сорокина отправили в Ставропольскую тюрьму, где он стал ожидать суда. А суда, как в случае с его жертвами, не произошло. Вот здесь можно сказать уверенно: ситуация повторилась.

Да, Ивана Лукича хотели судить. Процесс должен был провести штаб Таманской армии, однако появился тот, кто возжелал иного финала сорокинской судьбы.

3 ноября 1918 года политкомиссар и временный командарм 3-го Таманского полка Иван Высленко зашёл в тюремную камеру.

Командарм, недавно проснувшийся, сидел на койке, натягивал на ногу сапог.

– Привет, Ваня! – поприветствовал Сорокин вошедшего, поднимаясь. – Чего тебе?

Но Ваня не стал давать объяснений. Он быстро выхватил из кобуры наган, выстрелил несколько раз в Сорокина, и тот, взмахнув одной рукой, а другую прижав к груди, рухнул на каменный пол.

На выстрелы сбежались.

– Ваня, – закричали работники тюрьмы, – что ты делаешь?!

И снова выстрел в ответ. Контрольный. В голову.

После Высленко заявил, что выполнил решение Чрезвычайного съезда, и ушёл.

Сказанное было ложью чистой воды. Умышленной или нет – другой вопрос.

Высленко, и это было очевидно, относился к тем бойцам Таманской армии, которые считали, что именно Сорокин являлся виновником гибели их командарма Матвеева. А то, что расстрелян тот был по приказу РВС, этот юридический нюанс их, повторюсь, не интересовал.

В своём докладе на имя политкомиссара Таманской армии Высленко написал, что на решительные действия его толкнуло следующее обстоятельство: Сорокина возили из тюрьмы в тюрьму (из Курсавки в Ставрополь. – С. П.) вместо того, чтобы его расстрелять. Поэтому-то он его и убил. Так как все эти «переезды» могли привести к побегу Сорокина или его освобождению со стороны «несознательных бойцов».

Следует отдать должное в этой истории Ивану Фёдоровичу Федько, назначенному Чрезвычайным съездом исполнять обязанности командующего: расправ с окружением Сорокина (что не были связаны с убийством членов ЦИК, разумеется) он не допустил.

Автономовы были освобождены. Также вышли на волю Катханов, Крутоголов и другие арестованные.

«Автономова, – вспоминает о судьбе «компромата» Крутоголов, – передала папку командиру 10-й колонны 11-й армии Зоненко П. К., а сама уехала. Зоненко при отступлении не то забыл на квартире, не то потерял эту папку…»

* * *

Не секрет, что в советские годы фигура Ивана Лукича Сорокина была измазана черной краской основательно.

Пьяница, самодур, контрреволюционер, предатель. Последнее выглядит нелепо.

Ещё в 1919 году в докладе Совнаркому «Год войны на Северном Кавказе» Орджоникидзе отметил: «Здесь я считаю своим долгом заявить, что несмотря на всю необузданность Сорокина, несмотря на его преступление, совершённое по отношению к нашим товарищам, он никаких связей с контрреволюцией не имел. Сорокинская история создалась на почве отступления Кубанской армии и недоверия между Сорокиным и руководителями Кубанской Советской власти».

Обращает на себя внимание тот факт, что Серго путает «представителей Кубанской Советской власти» и «Северо-Кавказской», но эта оговорка не случайна. Конфликт проистекал ещё с «Кубано-Черноморских времен», и странно читается слово «преступление» в отношении Сорокина и «наши товарищи» в отношении Рубина, Крайнего и др. Более того, Орджоникидзе называет их чуть выше «лучшими товарищи», в чём явно лукавит. Ведь именно эти «лучшие товарищи» в своё время заявили об отделении Кубано-Черноморской республики от России и договаривались с представителями англо-французской миссии о невыполнении приказа Ленина топить Черноморский флот. Именно при власти этих «лучших товарищей» была допущена казнь генералов, что могли пригодиться Советской России. Именно при этих «лучших товарищах» чуть не возникла война в Пятигорске между чекистскими отрядами.

Но и не будем оправдывать Сорокина. Самая главная вина и его, и представителей ЦИК заключалась в том, что у них не хватило разума прекратить склоку, и последствия её негативно отразились на духе воюющей армии. Многие бойцы просто перестали понимать: кто прав? Кому верить, когда с одной стороны раздается: «Сорокин – предатель», а с другой (как утверждал М. К. Левандовский) – «Жиды продались кадетам! Режь жидов!»

За кем идти в бой против того же Деникина с криками «ура»?