Полностью Владикавказ освободили 18 августа.

Органы власти были восстановлены, составы Совнаркома и Народного совета – переизбраны. Советская власть снова заработала в полную силу.

Пройдет чуть больше месяца, и владикавказским чекистам удастся добыть доказательства подрывной деятельности представителей английской миссии, что обретались в ряде городов Юга России, в том числе и во Владикавказе.

«…арестована английская миссия, – сообщал 12 октября 1918 года Орджоникидзе Ленину, – уличённая в сношениях и связях с добровольческой армией Алексеева и с контрреволюционным Моздокским советом. Задержано письмо Локкарта председателю английской миссии полковнику Пайку, а также письмо Шульгина с просьбой установить связь Алексеева с союзниками. Задержанный с письмами Локкарта и Шульгина шпион Алексеева штабс-капитан Угнивенко расстрелян».

Но и бичераховцы добились успехов. В августе они начали брать в кольцо Грозный. Подробнее об этом – позже.

После окончания работы Четвертого съезда народов Терека делегаты начали разъезжаться из Владикавказа. Около сотни народных посланцев довёз на своем бронепоезде Автономов до станции Эльхотово. Следовали они в Пятигорский отдел. Прохладная, миновав которую, можно было достичь по «железке» Пятигорска, всё ещё находилась в руках Бичерахова, и поэтому делегаты пересели на подводы и двинулись кружным путём, через станицу Змейскую – на Нальчик.

Казаки из Змейской станицы (к ним заранее выслали переговорщиков) пообещали пропустить подводы без препятствий. Но как только подводы вошли в неё, их окружил отряд под командованием одного из подручных Бичерахова – Г. П. Валаева. Что это было: случайное появление валаевцев в станице или коварный обман со стороны змейцев, сказать сложно.

Последствия этой случайно-неслучайной встречи, ссылаясь на материалы газет «Народная власть» и «Известия Пятигорского Совета», описывал Коренев:

«Бандиты сначала арестовали председателя Кисловодского Совета большевика Д. И. Тюленева, затем был опознан и арестован Д.Ю. Пашковский. Ненависть к народному комиссару земледелия (председателем Совнаркома был избран Ф.Х. Булле, и Пашковский занялся прежней работой. – С. П.) в мятежных станицах была так велика, что бандиты, окружив Ю.Г. Пашковского, в каком-то исступлении кричали: „Ты Пашковский? Да? О господи, сам Пашковский!“

Арестованные… были выведены в степь и расстреляны. Руководил расстрелом прапорщик Черноярской станицы Мясоедов.

Один из убийц, подняв винтовку, сказал с усмешкой прапорщику Мясоедову: „Ваня, дадим им земельное равноправие“.

Затем были расстреляны комиссар железнодорожного транспорта большевик Степан Долобко и делегат съезда левый эсер Хейфиц, а также случайная спутница делегатов 17-летняя Анна Блюменталь».

Ввиду этой кровавой выходки, ввиду окружения Грозного и владикавказских событий, казалось, уже не оставалось места терскому казачеству в советском мире. Но тут произошло неожиданное.

Слова, произнесённые Автономовым на съезде о том, что казаки могут ещё вернуться в Революцию, пойдя против своих обманщиков, всего лишь несколько слов-надежд, тонувших в его же обличительной, почти антиказачьей речи, будто бы вынырнули из моря обвинений и доплыли до ушей тех, к кому были обращены.

Когда силы Грозненской станицы атаковали Грозный, Бичерахов направил своих агитаторов-офицеров в другие станицы Сунженской линии, чтобы те призвали казаков присоединиться к грозненским боям.

Первым делом агитаторы наведались в станицу Нестеровская. Там намеревались набрать порядка 200–300 казаков. Поначалу господ офицеров радушно встретили старики, подали хлеб-соль и поклялись в верности. Когда же дело дошло до набора более молодых кандидатов, то результат оказался обескураживающим.

Фронтовики заявили, что воевать не пойдут. И отпустили пару колкостей в адрес стариков. «Если вам, деды, надо воевать, идите и воюйте», – таков был ответ.

Последних это ранило до глубины души. Они раздухарились и решили всколыхнуть молодежь собственным примером.

Дедов-вояк набралось около сотни. Агитаторы пожали плечами: нужно же нам доставить на фронт хоть какую-то силу? Вот, доставили.

Но когда другие офицеры, руководившие штурмом Грозного, увидели приближающуюся к позициям толпу хромающих «пенсионеров» с клюками в руках и с седыми, развевающимися на ветру бородами, то пришли в бешенство и велели отправить этих орлов обратно.

От агитации контрреволюционеры попытались перейти к насильственной мобилизации, и тогда волна возмущения прокатилась не только по Нестеровской, но и по Ассиновской, Карабулакской, Никитинской, Троицкой станицах. Заволновались и в станице Михайловской. Да так, что собрали делегацию и отправили её во Владикавказ, чтобы сообщить в казачью фракцию Народного совета о том, какую «свинью» хотят подложить большевикам на Сунже и спросить совета о дальнейших действиях.

Делегацию принял лидер фракции, революционный казак Александр Зиновьевич Дьяков.

«О том, что я узнал от бывших фронтовиков станицы Михайловской, – вспоминал он, – немедленно сообщил военному комиссару Левандовскому М. К. (был назначен вместо Я. П. Бутырина, которому отдали пост комиссара внутренних дел. – С. П.), последний доложил Г. К. Орджоникидзе.

Когда я закончил информацию, Серго радостно воскликнул: “Вот где наши резервы для помощи грозненцам“…»

Для объективной проверки того, что сообщили михайловцы, и организации дальнейшей работы с казаками Орджоникидзе послал на Сунжу Дьякова. Они доехали на паровозе до станции Плиево, после чего, горными тропами их повёл в станицу Карабулакскую проводник-ингуш. Она была наиболее просоветской, эта станица, поэтому работу решили начать с неё.

То, что происходило там, по-хорошему поразило Дьякова. Казаки уже создали вооруженный отряд и наладили связь с другими станицами, где народ уже самоорганизовывался для противостояния Бичерахову.

Как на эти события реагирует противная сторона? Она бросает по берегам реки Сунжи клич о проведении «съезда фронтовиков». И назначают местом его проведения станцию Серноводск.

Решение это было своевременным, логичным и даже умным. В Моздоке, по всей видимости, решили, что казаки отказываются воевать, только и всего. И их пассивность побороть можно. Достаточно озвучить несколько демагогических «пассажей» о том, что большевики ненавидят казаков, обожают горцев, и землю казачью собираются этим «абрекам» подарить, как тут же «непокорные» покорятся. Ведь казаки, знал Бичерахов, не просто склонны к демократии, они, как люди дисциплинированные, подчинятся мнению своего казачьего большинства. Большинство должен был обеспечить посланный на съезд Фальчиков.

Однако расчет Георгия Фёдоровича снова не оправдался. На съезд прибыли представители всех станиц и карабулакцы в том числе. А они уже были настроены не как пацифисты. Эти казаки приехали сюда не для того, чтобы слушать Фальчикова и компанию. Они приехали переубеждать казаков перейти на сторону Советской власти.

Карабулакцы привезли с собой сотню-другую экземпляров газеты «Терский трудовой казак»[53] и раздали их фронтовикам, полулежащим под ласковым сентябрьским солнышком на полянке у здания госпиталя.

В газете было напечатано обращение казачьей фракции Народного совета.

«Братья казаки! – говорилось в нем. – Враги трудового казачества в лице деникинца-меньшевика Георгия Бичерахова и бывших царских генералов и офицеров, зажгли пожар гражданской войны в городах и станицах нашего славного Терека! Они нагло требуют от Вас, сунженских казаков, чтобы Вы стали контрреволюционерами и поднялись на войну против русских братьев – рабочих города Грозного, которые не трогают трудовое казачество и желают мирно трудиться у своих станков…

Братья казаки! Покажите делом, что вы не хотите больше слепо подчиняться бывшим царским генералам и офицерам, а хотите сами определить свою судьбу по законам революции.

Казаки! Становитесь в ряды Советской Красной Армии! Да здравствует трудовое казачество! Да здравствует Всероссийская центральная Советская власть и местные Советы в городах и станицах! Да здравствует дружба казаков, рабочих, горцев и иногородних крестьян!..»

Воззвание было прочитано за несколько минут до начала съезда, и как только съезд был открыт, бичераховский план рассыпался в прах.

Фальчиков, блуждавший недавно вокруг казаков и между ними, конечно же видел газеты в их руках. Наблюдал он и интерес в глазах читающих. Но вступительную речь свою демагог начал уверенно, если не задорно. Точно не было никаких большевистских газет, и все как один здесь доверяют ему и Бичерахову.

Большевики – злейшие враги казаков, напомнил он. В ответ – молчание. Оратор, возможно, принял его за пристальное внимание. И продолжил.

Если не поддержат казаки Бичерахова, то лишатся земли в пользу горцев и мужиков… Снова тишина.

И вот, когда Фальчиков начал разъяснять стратегическое значение взятия Грозного, с поляны донеслось эмоциональное замечание:

– Мы не успели ещё помириться с горцами, а вы втягиваете нас в братоубийственную войну с рабочими.

Фальчиков не сдержался. Он резко произнёс что-то высокомерное и угрожающее. Ему, офицеру, посоветовали не оскорблять казаков. Затем прозвучали призывы не иметь с Бичераховым никаких дел и «встать в ряды советского казачества».

– А вы, господа офицеры, – воскликнул один из делегатов, – если не прекратите войну с Грозным, пеняйте на себя!

Значительная часть делегатов отреагировала на это заявление одобрительно. Делегаты Карабулакской, Нестеровской, Ассиновской, Троицкой и Михайловской покинули съезд и устремились к себе. Казаки Карабулакской, Троицкой и частично михайловцы уже готовы были воевать за Советскую власть. Ассиновцы и нестеровцы пока придерживались «просоветского пацифизма»: к Бичерахову идти не желали, но и в сражение с ним не рвались. Нужно было уламывать.

Но тысячи две уже готовы были к грядущим сражениям. И эти две тысячи начали вооружаться.

«Как правило, каждый казак, – вспоминал Дьяков, – имел свою винтовку, шашку и кинжал. В каждой станице оказалось по 2–3 пулемёта, столько же бомбометов, нашлись и пушки: 8 полевых и два горных орудия… Оружие и боеприпасы были накоплены казаками ещё зимой и хранились у них в погребах».

Пополняя запасы, казаки обратились к иногородним жителям – солдатам, вернувшимся с Кавказского фронта Первой мировой. Те приволокли с собой не только оружие, но и полевые кухни, санитарные повозки Красного Креста, телефонные аппараты и прочее. Всё это казаки выменивали у них на хлеб и другие продукты.

Но были и другие станицы. Грозненская, Ермоловская, Слепцовская, Самашкинская и половина Михайловской – там преобладали бичераховские интересы. И рано или поздно интересы должны были схлестнуться.

Первое столкновение случилось со Слепцовской.

7–8 сентября красные казаки решили предпринять лихой рейд на Грозный, выступив из станицы Троицкой. Путь их как раз через Слепцовскую и пролегал. Дьяков предложил направить туда делегацию, чтобы как минимум договориться о беспрепятственном проходе через станицу, а как максимум – призвать слепцовцев в свои ряды.

Начали думать, кого посылать на переговоры, и как их вести. В этот момент явился троицкий священник, осенил собравшихся крестным знамением и вызвался быть главным переговорщиком.

У батюшки имелось толковое предложение. Группа верующих под его предводительством должна была двинуться с иконами и хоругвями навстречу такому же шествию из Слепцовской. Вести слепцовцев должен был местный поп, с которым «красный батюшка» договорился, подослав своего сторожа. После слияния двух групп в одну священники намеревались обратиться к слепцовцам с призывами поддержать Советскую власть.

Казаки какое-то время сомневались: привлекать ли к такому мероприятию религиозного деятеля? Всё-таки они – без пяти минут большевики, а он – поп, пережиток прошлого режима. Но святой отец был так настойчив в своём стремлении, что с ним согласились.

А вот противоположная сторона решила дело по-другому.

«Она, – пишет Дьяков, – запретила слепцовскому священнику вмешиваться в военные дела и выслала свою делегацию сказать, что пока не лопнет камень Слепцова (памятник генералу Слепцову на кладбище), слепцовские казаки не присоединятся к «красной сволочи».

После такого ответа… ничего не оставалось делать, как уйти. И тут случилось то, чего из нас никто не ожидал. По уходящей мирной делегации слепцовцы открыли артиллерийский огонь».

После того, как участники шествия, спасая своих раненых, добрались до родной станицы, «красный батюшка» выступил перед казаками и предал слепцовцев анафеме. Но не это укротило соседей. И не гнев божий.

Бронепоезд Автономова, прибывший на днях из Владикавказа, ответил на их подлость беглым пулемётным и пушечным огнем по кварталам, и те на время угомонились.

Наступила недельная пауза в ожидании большой войны. Время надежд и уговоров кончилось. Стороны продолжили собирать силы, чтобы растерзать друг друга.

* * *

Воспользовавшись возникшей паузой, Автономов и Дьяков выехали во Владикавказ, доложили обо всём Орджоникидзе и сказали, что теперь необходимо послать на Сунжу военного специалиста, который бы профессионально командовал армией.

В ответ на это Серго лишь погрозил в сторону Дьякова пальцем.

– Командовать этой армией должен ты! – заключил он.

«…Теперь, – с тенью лёгкого хвастовства сообщает нам Александр Зиновьевич, – я ехал на Сунжу без проводника и не на паровозе, а на бронепоезде с приказом Серго Орджоникидзе».

Бронепоезд был… Правильно, Автономова.

Это выглядело несколько странно. И вот почему.

Тогда же, 11 сентября газета «Народная власть» публикует приказ следующего содержания:

«Приказ инспектору-организатору казачьих и горских войск Северного Кавказа т. Автономову.

Предлагается Вам немедленно приступить к возложенным на вас обязанностям по организации Кабардинских войсковых частей.

Всем Совдепам и штабам предписывается неуклонно исполнять все требования т. Автономова по организации им воинских частей.

Чрезвычайный комиссар Юга России

от Совета народных комиссаров Орджоникидзе.

Председатель Совнаркома Терской республики Булле.

Военный комиссар Левандовский».

Настроение кабардинских масс в тот момент было неопределенным. Там хватало тех, кто промывал народу мозги и натравливал народ на Советы.

Малая Кабарда соседствовала с Моздоком. В непосредственной близости от Большой Кабарды находилась Прохладная. И в Моздоке, и в Прохладной были сосредоточены основные силы бичераховцев. Вступи контрреволюционные кабардинцы в союз с ними, Прохладненско-Котляревский фронт непременно был бы прорван. А вероятность такого союза становилась всё очевиднее.

В августе 1918-го в Малую Кабарду зашёл отряд под командованием штаб-ротмистра Кабардинского полка царской армии Даутокова-Серебрякова, и немногочисленные представители Советской власти тут же ушли в подполье.

Будучи в Первую мировую казаком из кабардинцев, Даутоков ещё в 1917-м задумался над возможностью политической карьеры на родине. Полагая, что в его деятельности национальный фактор будет основным, он быстренько выписался из казачества, поменял христианскую веру на магометанскую, а имя своё Александр – сменил на Заурбек.

Человек довольно прыткий, Даутоков-Серебряков подружился с Бичераховым и поделился с ним планами создания политической партии. Георгий Фёдорович одобрил такое дело. Георгий Фёдорович дал денег. Партия (как и отряд) получила название «Свободная Кабарда».

В программе её говорилось, что партия выступает «в защиту тёмного неграмотного запуганного простого народа, не знающего всех своих прав, полученных свободой». Также декларировалась независимость Кабарды, расформирование и разоружение всех красноармейских отрядов, передача власти новому органу – Национальному совету и прочие «национал-демократические пассажи».

В Большой Кабарде, в Нальчике, в июле происходил Общекабардинский съезд. Поначалу ничего опасного для Советской власти там не происходило, и главные кабардинские большевики (включая Бетала Калмыкова) уехали во Владикавказ, на Четвертый съезд народов Терека, уехали со спокойным сердцем.

Но как только в Нальчике узнали, что Владикавказ захвачен Беликовым и Соколовым, антисоветчина расцвела пышным цветом. Главную скрипку начали играть представители княжеских родов и религиозные деятели, Народный совет был переименован в Национальный, а новые вожди поспешили объявить о независимости и нежелании участвовать в Гражданской войне. Тут же были собраны представительные делегации и направлены к Бичерахову и Даутокову-Серебрякову.

Даутоков принял делегацию сдержанно. Расшаркиваться ни перед кем не стал. Он заявил, что под его началом – мощная военная и политическая сила, и лучше Большой Кабарде ему подчиниться. Нужно будет воевать с большевиками, значит будут воевать.

Князья протестовать не стали, хотя изначально хотели даже покритиковать его: чего это ты, недавний христианин, командуешь нами, истинными правоверными мусульманами? Однако оценив суровость недавнего христианина и его воинственность, быстренько скорректировали свою позицию. Они уверили Даутокова, что приехали почти на поклон. Столько поводов для объединения наших сил, уважаемый! Вон – у нас даже совет называется «Национальным», прямо как у вас в программе.

В том же духе была окончена миссия другой делегации. Разве что приняли её с большим уважением. Бичерахов, заключив всех делегатов в дружеские объятия, сказал, что уважает благородный порыв князей. Мир на Северном Кавказе – это главное! Но чтобы добиться этого мира, нужно слегка хотя бы поколотить большевиков. Поэтому, уважаемые князья, не майтесь ерундой, а поднимайте и Малую и Большую Кабарду на вооруженную борьбу за свободу! Пока мы вместе не снесем большевиков, мира на Тереке не наступит!

Среди членов делегаций начались разногласия. Одни были за то, чтобы взяться за оружие вместе с Бичераховым и Даутоковым-Серебряковым. Другие полагали, что нужно поговорить с большевиками. Таких было немного, и самым решительным из них являлся Назир Катханов.

Выходец из кабардинских крестьян, Назир окончил начальную духовную школу-медресе в родном селе Псыхурей. Уже в детстве он неплохо владел арабским языком и знал Коран. После окончания пяти классов реального училища, Назир сам начал преподавать в духовной семинарии в Баксане, параллельно овладевая русским языком. Но не только религия и языки влекли его. Взрослея, он чаще задумывался о несправедливости и бесправии простого народа.

Когда наступил семнадцатый год, когда всё чаще в газетах стало возникать слово «большевики», пытливый Назир стал активно интересоваться, что это за люди? Чего они хотят? К поразительному открытию пришел тогда Катханов: идеи большевизма, показалось ему, не противоречат законам шариата! Ведь истинный шариат – это про справедливость, так почему же большевики вредны народу, как проповедуют муллы и князья? Не лгут ли они? Не истолковывают ли шариат в угоду своим интересам?

И побывав в составе делегации, он лишний раз смог убедиться, что свои интересы для князей важнее народных.

Делегация добралась всё же до Владикавказа, и Катханов сам вызвался на беседу с представителями Советской власти. Беседовал с ним товарищ Серго и «кабардинский комиссар» Бетал Калмыков. Последний запомнил слова Катханова и воспроизвёл их в своей книге так: «Я понял, что эти люди – подлые люди. Я… отрекаюсь от них. Я буду отныне верным работником Советской власти».

Катханов понравился Орджоникидзе. У Серго сложилось впечатление, что этот молодой религиозный деятель может сослужить хорошую службу революционному делу. Выдержат ли идеи его «шариатского социализма» конкуренцию с традиционным проповедями мулл – другой вопрос. Но попробовать было можно. Катханову выдали мандат на право формирования кабардинских отрядов. А чтобы «шариатский социализм» пламенного Назира не шарахнулся вдруг в какую-нибудь «неправильную» сторону, общие вопросы организации поручили Автономову.

Однако быстро всё менялось в то революционное время, и Серго не ожидал, наверно, столь мощного подъема сознательности среди казаков на Сунже. Увидев же такой успех, Серго понял, что его нужно развивать, и казак Автономов со своими агитаторскими способностями будет здесь нужнее, чем в Кабарде. В Кабарду он подъедет позже – так решил Серго.

Поэтому Катханова усилили осетинами-керменистами, а Автономов отправился вместе с Дьяковым и другими ответственными работниками на Сунжу. Везли они с собой не только воззвания. Везли ещё и деньги. Это была плата за продукты, в обмен на которые станичники приобретали у иногородних оружие, боеприпасы и всё остальное.