После этой схватки Автономов вновь мог назвать себя победителем. Ну, или солдатом Победы. Победы революционного разума над революционной же склокой.

Теперь оставался один враг – контрреволюция. Он – на виду. И противостоять такому проще, чем тому, кто вроде как свой, и в то же время «своим» назвать язык не повернётся. Но побеждён он, слава Революционному Богу, побеждён, и теперь с чистой душою можно ехать навстречу врагу настоящему и настоящим своим. Так полагал Автономов.

Главком скидывает с себя тесный френч. Он снова облачается в черкеску с газырями, вешает на пояс подаренный адыгами кинжал и садится в свой блиндированный поезд. На родину, на Дон едет казак Автономов. Но не гулять. Предстать пред очи чрезвычайного комиссара Юга России Серго Орджоникидзе и проверить боеспособность сил, что стоят на границе Донской и Кубанской областей – вот зачем он едет туда.

А дела на Дону плохи. Войскам походного атамана Попова всё же удалось захватить Новочеркасск, укрепиться в нём и даже назначить на начало мая заседание нового Круга – Круга спасения Дона. На одном из них, 3 мая, новым Войсковым атаманом будет избран Пётр Николаевич Краснов. Генерал, писатель, «большой патриот Дона», в скором будущем он станет верным подхалимом германского кайзера, чьи войска уже влезли в Донскую область со стороны Миллерово и приближались к южным его границам.

Быстро мчит бронепоезд Автономова. Паровоз, блиндированные вагоны, бронеплощадка с пушками. Пулемёты.

Первым делом он посещает отряд Нижевясова, что прибыл для защиты Дона из Пятигорска и держал оборону в районе Батайска. Бегло они уже знакомы: Нижевясова Автономов видел в Пятигорске, потом тот появлялся и в Екатеринодаре под конец боев с Корниловым.

Нижевясов бодр. Нижевясов боевит. Источает уверенность в победе товарищ Нижевясов.

– Всю контру разгромим, Александр Исидорович! Не сомневайтесь!

Александр Исидорович и не сомневается. Жмет старому вояке руку.

Этот выстоит, думает он, этот не подведёт.

Точно так же думают и другие.

И Орджоникидзе, и Сырцов, и Подтёлков. Попав под его боевое очарование, они всерьёз разрабатывают план создания ударной группировки, слив его отряд с отрядом революционного матроса Шкуры.

Пятигорские «Известия» цитируют восторженный текст телеграммы Донских военно-революционных властей Терскому СНК:

«Отряд Терских орлов прибыл на соединение с нашими силами… Начальник отряда товарищ Нижевясов шлёт вам привет! Первое впечатление, произведённое на нас Терскими орлами, великолепное!»

В Ростове-на-Дону Автономов знакомится наконец с товарищем Серго. На Орджоникидзе Автономов производит благоприятное впечатление, и довольно скоро главкому это пригодится.

На этом, увы, светлые моменты заканчиваются.

Побывав под Таганрогом, Автономов увидел странную картину: слишком много эшелонов, фактически затор из них, и орды разношёрстных вооруженных типов повсюду. В чём же странность, казалось бы? Чем больше военных сил, тем лучше, разве нет? Будет кем защитить Ростов и Таганрог! Но сила силе рознь.

Увиденные Автономовым толпы «солдат революции» были отрядами, отступающими из Украины. Разболтанные, разложенные, полубандитского вида.

Вот что писал об их бегстве Антонов-Овсеенко в одной из своих докладных:

«Немцы наступают значительными силами… не менее как четырьмя корпусами… Гайдамаки, сопутствующие немцам, придают „украинский колорит“… Наши силы ничтожны: во всех армиях не более 10 тыс. стойких бойцов… Множество мелких отрядов… срывают снабжение, деморализуют оформленные боевые части, беспорядочными реквизициями возбуждают против нас население».

Тем же самым эти «хлопцы» занимались и здесь, на Дону.

«Один из таких отрядов, – сообщит позднее Автономов в Москве Казачьему комитету ВЦИК, – разграбил станицу Кривянскую».

Кому-то из них удалось прорваться и на Кубань.

«Бежали, чтобы кормиться войной», – так объяснял логику их действий Гуменный.

Оказавшись на пока ещё мирной территории, они объясняли в местных Советах, что отступили вынужденно, но отсиживаться в тылу не собираются и готовы вступить в армию тов. Автономова, чтобы продолжить борьбу. Такое пополнение эту армию не красило. В станицах бойцы или предавались пьянству, или устраивали масштабные грабежи.

«Командир красной артбатареи Юдин, – свидетельствовал Гуменный, – окружает станицу, выпускает из орудий через станицу несколько орудийных снарядов, а потом присылает сборщиков за то, что станица слушала концерт (орудийн. стрельба – концерт. За один орудийн. выстрел 5 тыс. руб. контрибуции)».

Увы, Автономов не встретился ни в Ростове, ни в Таганроге с тем, кто выписал ему «путевку в командующие»: Антонов-Овсеенко был вызван Троцким в Москву.

На прощание он оставил пару хлёстких и суровых приказов. Один из них адресовывался коменданту станции Таганрог:

«Никаких, без моего телеграфного распоряжения, не пускать эшелонов. Задерживать их даже расстрелом, если идут без разрешения».

Другой – всем ж/д станциям и начальникам эшелонов:

«…Пропуск на Таганрог только с моего разрешения. Сейчас он закрыт. Кто посмеет нарушить предписание, будет расстрелян броневиком».

Всех тех, кто бежал с фронта, приказывалось разоружать. Но в атмосфере царившего в Таганроге бардака, в т. ч. административного (помимо властей донских, туда эвакуировались и представители власти советско-украинской) дело доходило до нелепых конфузов: отряды отступающие путали с теми, кто послан был на подмогу.

18–19 апреля, к примеру, был снят с поезда отряд анархистки Маруси Никифоровой, а сама она – арестована. Сделано это было как раз с подачи представителей товарищей из Украины, с которыми она конфликтовала давно.

К несчастью для них, произошло всё на глазах у другого видного анархиста – Нестора Махно, и тот немедленно сообщил об этом Антонову-Овсеенко.

Главковерх немедленно вмешался в конфликт и потребовал у народного секретаря по украинским военным делам А. Бубнова освободить Никифорову, т. к. отряд её, один из самых боеспособных, не бежал, а был направлен штабом армии из Украины на защиту Таганрога. Бубнов, правда, подчинился не сразу, собрал следственную комиссию, но та приняла сторону главковерха и Марусю отпустили.

* * *

После пары суток, проведённых на Дону, Автономов возвращается на Кубань. Везёт он с собой не только тревогу о дальнейшей судьбе родного края, в одном купе с ним едут те, кого он может точно спасти и уберечь: младшие сестра Екатерина и брат Сергей.

По пути главком останавливается в станицах, проводит там митинги, агитируя казаков вступать в его армию, чтобы оказать помощь братьям-донцам от германского нашествия. На митингах он особенно хорош, и пламенная речь – лучшее его оружие, но не успевает он войти в раж, как Кубанский ЦОИК вызывает его в Екатеринодар.

…26 апреля 1918 года. Одними из первых на заседании исполкома выступают друзья военного комиссара Иванова – делегаты из Новороссийска.

«Взаимоотношения Центрального областного исполнительного комитета Кубани с Главным Черноморским Военно-революционным комитетом», – так звучит тема доклада, и начинается он с провокационного вопроса: «Кто хозяин на Кубани – Исполнительный ли Комитет или Автономов?»

Похоже, Иванов и Балис достаточно быстро очухались от собственного поражения. Несмотря на то, что фронтовой съезд чётко и ясно высказался, что все войска Кубани и Черноморья подчиняются только главкому и его заместителю (Сорокину), эти двое продолжили гипнотизировать коллег по исполкому. Вот видите, мол, Кубанская и Черноморская республики идут к слиянию, а о каком слиянии может идти речь, когда представители Черноморья не любят наших армейских вожаков? Не пересмотреть ли нам снова их роль и заслуги, не поставить ли их всё-таки под партийный контроль, ведь военная обстановка крайне непроста, товарищи. Немцы захватили всю Украину, вот-вот падет Крым! В такой ситуации власть не может не держать военную ситуацию под контролем, ведь обе республики под угрозой!

Автономов является 29-го. Он докладывает об обстановке на Дону, о посещении кубанских станиц и о необходимости отправить соседям значительную подмогу.

Балис насчёт помощи не возражает, но мягко продолжает гнуть свою линию: дела армейские необходимо поставить под контроль Кубано-Черноморских властей. Его поддерживает большевик Ивницкий. Это требование безусловно противоречит решению фронтового съезда, но Автономов вынужден подчиниться: совсем недавно нарком военных дел Троцкий приказал, что формированием военных сил должны заниматься местные Советы.

«Проработать вопрос о создании Чрезвычайного штаба обороны (ЧШО)…» – постановляют на заседании. Руководителем штаба становится тот самый левый эсер Иванов, главком Автономов – один из членов. Полномочия нового органа грандиозны: он имеет право назначать и смещать любого значимого военного руководителя – от командира полка до главкома. Лишь в планирование и проведение войсковых операций штаб лезть не должен. И вскоре это положение будет нарушено.

«Опять они начали свои игры», – понял Автономов. Но очередное выяснение отношений с БИ-компанией[28] затевать не стал. Задача у него сейчас была куда важнее – не дать немцам пройти на Дон и Кубань. И план спасения этих территорий выходил за границы чисто военного.

С первой частью его все понятно: собрать отряд из лучших и бросить под Ростов. Но вот что касается второй, то она была по большей части не военной, а политической, Автономов брал на себя большую ответственность, что могло впоследствии принести ему серьёзные неприятности. Слишком дерзкой и смелой была эта часть, возможно даже идеологически-невыдержанной.

Там, на Дону, окончательно подтвердилась ничтожность докладов ряда красных командиров о скором уничтожении «корниловских банд». Эти «банды» теперь находились на его родине, волки войны зализывали свои раны, и Автономов решил… договориться с ними о мире.

Немец на нашей земле! Разве можно в такой тяжелый час русским людям воевать друг с другом?

Предложение остановить войну между собой – это первый акт. И за ним мог последовать и второй – совместные действия против немцев! И желательно в составе одной армии.

Гуменный вспоминает, как вместе с ним и Сорокиным Автономов спустился в тюремный подвал, чтобы узнать у пленных корниловцев: уместно ли вести с этой публикой разговоры о мире?

Мрачно молчали господа офицеры, потоками изливалась из их глаз ненависть. Но вдруг один из них, поднявшись с холодного пола, робко вызвался для разговора «тет-а-тет».

Вышли в кабинет.

И там офицер застрекотал, как печатная машинка.

В дни краха армии, бойко вспоминал он, стан корниловцев разделился на две части: младо-и старокорниловцы. Настроение и у тех, и у других было – хоть вешайся. Измотанные, они все понимали, что положение их безнадежно. При этом «старики» были убеждены, что лучше бежать в неизвестность, чем быть расстрелянными, а «молодежь» готова была сдаться.

Закончил офицер ответом на заданный вопрос: послать делегацию с предложением мира и сохранения жизней – идея правильная и целесообразная!

Автономов тут же отправился к Полуяну, и тому предложение о переговорах понравилось. Начали формировать делегацию.

«В делегацию назначили, – пишет Гуменный, – док-ра Мееровича… представителя биржевого комитета… священника из гор. Екатеринодара и корниловского офицера, информировавшего нас. Офицер должен был быть живым свидетелем, что мы пленных уже не расстреливаем, а остальная делегация была составлена в духе корниловского стана. Время для переговоров было приурочено в ночь на Пасху – играли на религиозных чувствах…»

* * *

Обстановка же на Дону продолжала осложняться.

1 мая 1918 года пролетариат Ростова вышел на демонстрацию в честь праздника труда. Ясное и солнечное небо. Трибуны, увешанные кумачом с революционными лозунгами. На трибуне – Орджоникидзе и представители местной советской власти.

Вдруг громко даёт знать о себе белогвардейское подполье. Демонстрацию начинают обстреливать. Выстрелы поначалу звучат из окон и чердаков домов, затем группы контрреволюционеров появляются на улицах, и стреляют они не только из винтовок, но и из пушек! Начинается паника.

Ко всему этому жути на демонстрацию нагоняет появившийся в небе аэроплан. Но эта жуть, вопреки военной логике, прекращает панику. Рабочие начинают палить по аэроплану из наганов, появляются, наконец, солдаты с винтовками и пулемётами.

Покружив ещё немного, самолет очищает небесное пространство. Чей был этот самолет – непонятно. Скорее всего, немецкий.

Вскоре выходку белогвардейцев удается унять. На улицах появляется красная конница, враг бежит, порядок восстановлен.

Положение у большевиков к тому моменту, однако, худое до отчаяния. Не так-то много в Ростове-на-Дону было вождей, способных увлечь за собой людей и организовать достойную оборону города: только Серго Орджоникидзе и главком вооруженных сил Донской республики Виктор Ковалёв были на месте. Подтёлков и Кривошлыков отправились в северные округа, где можно было набрать новые отряды среди казаков.

Вечером 1 мая 20-я Баварская дивизия обрушивается на Таганрог и к следующему дню занимает его. Значительная часть «защитников», преследуемая немцами, начинает отступать на Кубань. Ковалев и Орджоникидзе затевают переговоры с немцами и одновременно с этим просят помощи у Автономова.

Но ладно бы – только это. Немцы пядь за пядью овладевали Крымом и протягивали свои лапы к Черноморскому флоту. Никакие грозные окрики русского наркома иностранных дел Г. В. Чичерина о том, что «продвижение в Крым является существенным нарушением Брестского договора, так как является вторжением в пределы Советской России, на них не действовали. Немцы нахально заявляли, что Крым – территория Украины, они помогают союзникам-украинцам очистить полуостров от местных Советов, и территориальной целостности России тем самым не нарушают.

В Ростов же врывается новый враг. Это не немцы, не воины походного атамана Попова, и не деникинцы. Это отряд полковника Дроздовского, который решил покинуть Румынский фронт и вернуться в Россию для участия в гражданской войне.

Автономов отправляет сформированный только что корпус на ростовское направление. Командует корпусом Сорокин.

Иван Лукич, как позже будет докладывать Автономов Казачьему комитету ВЦИК, «…развернул корпус от станицы Степной, станицы Ольгинской, сметая на пути своём контрреволюцию, немцев и отряды грабителей. Скоро к Сорокину присоединились донские казаки и крестьяне. Сорокин взял станицу Ольгинскую, запер немцев между станицей Хомутовской и морем, окруженные немцы просили пропустить их домой в Германию, но им предложили сдаваться на милость победителей, и большинство их перетопилось в море».

Столкнувшись с «грабителями», а ими были те самые «защитники Ростова», Сорокин осуществил то, чего требовал от начальников ж/д станций Антонов-Овсеенко: отступающие были встречены огнем из пулемётов.

Эффект был настолько велик, что часть отрядов развернулась, помчалась в обратном направлении и ворвалась в Ростов, где помогла сражающимся товарищам выбить из города дроздовцев, отшвырнув их к Новочеркасску.

На этом победное шествие нового корпуса остановилось. Иван Лукич занял оборонительную позицию.