В Москве мы живём с папой, потому что мама переехала от нас в большой загородный дом. Не то чтобы она нас бросила – просто мы стали для неё, как она сказала, «якорем». Раньше так делали только отцы, но теперь равноправие, и каждый волен сам выбирать, как ему устраивать свою жизнь.

Так-то сейчас отношения у нас с мамой нормальные. Она время от времени спрашивает про наши дела, лайкает мои посты, приглашает нас с папой на праздники; он, правда, никогда не ходит, но я, бывает, хожу. Раз в сезон мы с ней ездим на шоппинг, раз в полгода – в театр, а летом, на месяц её так называемого отпуска, приезжаем сюда, на дачу. Мама даёт мне деньги на «текущие расходы» и никогда не выясняет, куда я их трачу.

Мне не на что обижаться или предъявлять претензии. Другой семьи у неё нет. Её и наша устраивала, просто она человек-работа и всё крутится только вокруг этого.

Когда она не консультирует, то путешествует, или посещает мероприятия, или на косметические процедуры – да много чего ещё, и одновременно с этим постоянно пишет свои посты. Для семьи в таком графике совершенно нет места.

Правда, мама думает, что я горжусь ею, но на самом деле мне нет никакого дела до того, сколько у неё подписчиков и как они её любят, я не читаю её посты и не оцениваю фотографии. Данная сторона маминой жизни мне в принципе неинтересна. Знаю только, что всё это приносит ей «удовлетворение» и хорошие доходы.

Папа, в отличие от меня, на неё обижен и считает, что она поступила некрасиво и подло.

Все наши родственники, включая маминых родителей, его в этом поддерживают и советуют развестись. Однако он стоически предпочитает обижаться и грустить, ни на минуту не выходя из образа драматического героя. Иногда это злит, но по большей части я его понимаю. В глубине души он надеется, что в один прекрасный день мама передумает и вернётся.

А я ничего не жду, привыкнув за эти пять лет без неё к той жизни, которая есть и в которой меня всё устраивает.

Папу я люблю. Пусть он и печальный, но добрый, и у нас с ним вполне доверительные отношения. Он работает главным инженером на фармацевтическом предприятии, слушает рок и читает фантастику, заявляя, что это его способ бегства от неуютной реальности. Папа немного пессимист, и с этим уже ничего не поделаешь.

– У меня для тебя задание, – сказала мама, когда я вернулась от Криворотовых.

Она никогда ни о чём не просила. Только давала задания.

– Сходи, пожалуйста, к Анне Андреевне. Она узнала, что мы приехали, и приготовила корзину вишни. Я бы и сама к ней зашла, но у меня три консультации подряд, а потом трансляция на канале. Поэтому будь добра, меня не беспокой. А в семь часов я освобожусь, и мы поужинаем.

Анна Андреевна – семидесятилетняя учительница истории на пенсии, а её сын Павел – гениальный художник. Ему около сорока. Одно время он был модным, но потом запил, объявил о творческом выгорании и стал продавать свои картины за бесценок. Тогда Анна Андреевна пришла к моей маме за советом. Мама ответила, что она не знахарь и не медик и с пьянством бороться не умеет. Поэтому просто посоветовала «спасать коллекцию», скупая картины сына анонимно, а заодно дала контакты хорошей пиарщицы. Теперь же, насколько мне было известно, Павел продавался на аукционах и его картины стоили целое состояние. А мою маму Анна Андреевна боготворила.

Они жили на краю посёлка в большом каменном доме, и половину их участка занимали плодовые деревья.

– Господи, Варенька, какая же ты стала красавица! – Анна Андреевна встретила меня на крыльце дома и, схватив за обе руки, принялась оглядывать. – Будь мой Павел на двадцать лет моложе, непременно отправила бы его к тебе свататься.

Сама она, несмотря на кресло-коляску, в котором сидела, выглядела аристократкой-чудачкой: нарочито осанистая, с величественно поднятой головой, бровями, нарисованными чёрным карандашом, и подведенными красным губами. На ней была длинная восточного стиля юбка, пестрящая терракотовыми профилями Нефертити, и орехового цвета блузка с глубоким декольте, в котором царственно поблескивал круглый золотой медальон.

Анна Андреевна тут же потащила меня в дом, усадила за огромный обеденный стол в гостиной и принялась угощать вишнёвыми и сливовыми пирогами. Чай у неё был листовой с бергамотом и пряными травами, а сервиз фарфоровый, в английском стиле.

– Я сейчас расскажу тебе наши новости…

Из-за инвалидности Анна Андреевна никогда не покидала территорию своего участка, но была в курсе абсолютно всех дел, творившихся в округе.

– Во-первых, у нас новый председатель. Ситников. Иван Иваныч. Ты же помнишь его? Одноглазый. Геолог. Так вот он против Радкина, старого председателя, целую кампанию развернул. Прицепился к расходам на электричество и ремонт дорог. Но это ещё что…

Я вежливо кивала, делая вид, что вникаю, но на самом деле следила за тем, как солнечный луч медленно перемещается по столу, и думала о том, сколько кусочков пирога прилично съесть, чтобы не показаться невоспитанной.

В итоге я ушла от неё спустя сорок минут с распухшей от ненужной информации головой и огромной, наполненной доверху вишней корзиной, которую Анна Андреевна строго-настрого велела вернуть.

Возле калитки я столкнулась с Павлом. И он то ли не узнал меня, то ли сильно торопился, потому что лишь коротко кивнул и поспешил в дом. На нём были высокие резиновые сапоги, а на плече болтался старый туристический рюкзак, будто он собирал грибы или вернулся с рыбалки. Но ни рыбы, ни грибов при нём я не заметила.

Корзина с вишней весила не меньше пяти килограммов, и я несла её двумя руками, поэтому, когда пиликнуло звуковое уведомление о новом сообщении, пришлось остановиться и поставить её на землю.

Я почти не сомневалась, что это Галка, которой со вчерашнего дня я так и не написала, но оказалось – очередное длиннющее послание от Димы. Это было уже третье сообщение от него подряд. И на первые два с момента нашего приезда я так до сих пор и не ответила.

Дима считался моим парнем, но ужасно меня тяготил. Раньше мы учились в одном классе, и он так преданно и вдохновенно ухаживал за мной с шестого, что к одиннадцатому все, включая учителей, стали посматривать на меня с осуждением, будто я «морочу мальчику голову».

Поэтому я, как истинная моралистка, стала копаться в себе.

Нет, Дима был хорошим: добрым, воспитанным, скромным и образованным. И семья у него была интеллигентная и приятная, а дедушка вообще профессор философии.

В хорошую погоду после школы мы с Димой гуляли по району, а в плохую отправлялись в кино или к нему домой, где приветливая, вечно хлопочущая по хозяйству бабушка кормила нас обедом с супом и рассказывала истории о своей молодости.

С Димой было неплохо дружить, но целовались мы всего один раз, на выпускном, и я ничуть не пожалела, что это не произошло раньше.

Стоило давно ему сказать, что любви с моей стороны нет и не будет, но я постоянно откладывала в надежде, что всё как-нибудь разрешится само.

Солнце пекло и бликовало на экране телефона, отчего я никак не могла прочитать сообщение, однако решила ответить хоть что-то – ведь Дима был не виноват, что я постоянно забывала о нём. И тут вдруг до меня донёсся плач. Тихий, детский, жалобный.

И шёл он со стороны заросшего кустами и бурьяном участка. Дикого заброшенного участка, который пустовал, сколько я себя помнила. Ходили слухи, что там водятся змеи и повсюду стоят ловушки и капканы, которые выставил Паук – старый хозяин участка, страдавший паранойей. Сами мы его в глаза не видели, но истории про него рассказывались одна другой страшнее, поэтому мало кто из нашей компании, даже в самые дерзкие и любопытные годы, мог похвастаться тем, что побывал «в логове Паука».

Я приблизилась к густому шиповнику, закрывавшему полусгнивший штакетник забора, и позвала: «Эй! Ты там?» В ту же секунду плач прекратился, и всё стихло.

– Не бойся. Я помогу тебе выбраться. Ты меня слышишь?

Но никто не ответил.

– Если я не буду знать, что ты меня слышишь, то объяснить не получится.

Однако ответом мне стала всё та же наполненная жужжанием пчёл тишина.

Я подумала, что ребёнок мог быть совсем маленьким и ещё не уметь разговаривать, но тут же отбросила эту мысль, ведь случайно забрести на паучий участок просто невозможно.

Древесные толстые лозы винограда оплели деревянную калитку сплошняком, и, чтобы попасть на участок, требовалось проделать лаз. Но прежде стоило убедиться, что ребёнок всё ещё там.

– Ладно. Раз тебе ничего не нужно, я пошла. Сиди тут среди змей и лягушек один.

Пошелестев кустами, я сделала вид, что ухожу, но вместо этого присела на корточки и притаилась.

Долго ждать не пришлось. Буквально через минуту среди непроглядной зелени и развалин полусгнившего дома послышалось громкое хлюпанье носом.

В сентябре мне должно исполниться восемнадцать, и с момента как я, в составе нашей местной детской компании, перестала искать приключения, влезая всюду, куда можно влезть, и обследуя всё, что представляет хоть малейший интерес, прошло каких-то три или четыре года. Так что навыки лазутчика я ещё не успела растерять.

Аккуратно оборвав листья и тонкие стебли винограда, я с силой потянула незапертую калитку на себя. Она поддалась, но образовавшейся щели хватило бы лишь для кошки.

Пришлось повозиться, раздвигая одеревенелые лианы. Кое-как протиснувшись в освободившийся проход, я пробралась на участок Паука.

Мне повезло, что на мне были джинсы. Трава доставала до колен, и ступать приходилось наугад. Так что снова вспомнились змеи и ловушки.

Из чубушника выпорхнула птица. Меня она не напугала, но метрах в пяти, возле ржавого каркаса бывшей теплицы, мелькнуло что-то розовое. Девчонка! Я еле сдержалась, чтобы не позвать её, но было рано.

По крайней мере я теперь знала, в каком направлении двигаться. Во мне зашевелился давно позабытый азарт охотника, но пришлось одёрнуть себя. Излишняя спешка могла напугать девочку ещё сильнее.

Пригнувшись, я подобралась к теплице. Девочка сидела на толстой, врытой в землю покрышке и облизывала растопыренную пятерню.

Ей было лет восемь. Растрёпанные русые волосы до плеч, розовое платьице, заплаканное круглое личико. Она так сосредоточенно вылизывала свою руку, время от времени её осматривая, что стало понятно: она поранилась. Я медленно вышла из своего укрытия:

– Давай посмотрю.

Девчонка резко вскинулась, вскочила на ноги и, не разбирая дороги, помчалась сквозь траву к развалинам дома. Я бросилась за ней:

– Стой! Здесь опасно так бегать! Не бойся! Я только хочу помочь.

Но она будто не слышала и металась из стороны в сторону, как перепуганный заяц, пока внезапно не исчезла.

В первый момент я подумала, что она просто споткнулась и упала, но, когда подбежала ближе, с ужасом поняла, что произошло.