Для многих экономистов и политиков Венесуэла наряду с Аргентиной стала хорошим примером гиперинфляции в XXI веке.
Еще до начала так называемой Боливарианской революции, которая привела к власти Уго Чавеса в 1999 году, инфляция в стране была высокой: 23,57% в год, по сравнению со средним показателем по Латинской Америке – 9,28%. К концу 2014 года инфляция в Венесуэле достигла 63,4% (15), в то время как в остальной Латинской Америке она оставалась на уровне 9,3%. А к 2017 году в Венесуэле началась гиперинфляция – 2585,8% в год (16).
Трудно осознать, что означает такой уровень. Чтобы почувствовать масштаб, представьте, что вы приезжаете в Каракас, столицу страны. В январе 2021 года вы заходите в кафе и заказываете кофе, который стоит около 2 боливаров. Год спустя в январе 2022-го вы приходите в то же кафе, заказываете тот же кофе – и он стоит уже 8,74 боливара. Еще через год в январе 2023-го вы снова приходите и видите цену – 53 боливара. Может, это бариста вас обманывает? А к октябрю того же года тот же кофе будет стоить уже почти 90 боливаров (17). Это и есть экономика с годовой инфляцией в 224% (18). Теперь представьте, что так растут цены на все: еду, лекарства, транспорт, коммунальные услуги. И тогда станет понятно, почему инфляция на таком уровне разрушительна для любой страны.
Как Венесуэла дошла до такого состояния? Стандартное объяснение – «слишком много расходов».
Справедливости ради, по историческим меркам, при Чавесе действительно было много трат. С момента прихода к власти в 1999 году и до своей смерти в 2013 году он проводил масштабную и дорогостоящую социальную программу под названием «Боливарианские миссии» (19). Ее цель – помочь самым бедным слоям населения, которые, что неудивительно, составляли его основную поддержку. Эти меры включали выплаты малоимущим семьям, строительство жилья для жителей городских трущоб, создание рабочих мест через государственные программы переобучения безработных. Кроме того, право на пенсию было расширено на всех граждан независимо от их вклада в пенсионный фонд (20).
При этом налоги не повышались, чтобы покрыть эти расходы. В результате дефицит бюджета неизбежно рос. С 2010 по 2012 год он увеличился с 9 до 12% ВВП. За тот же период рост денежной массы (M2) ускорился с 28,6 до 43,6% – что наводит на мысль: возможно, виновата именно чрезмерная эмиссия (21). Но есть один нюанс. Несмотря на классические инфляционные факторы, инфляция в Венесуэле оставалась относительно стабильной – и даже снизилась с 27 до 20% за этот период. Цены начали резко расти только более чем через годпосле роста денежной массы, и лишь тогда инфляция взлетела до 56,1%. Даже с учетом временного лага между причиной и следствием, хронология в версии «слишком много денег» выглядит подозрительно.
И это подводит нас к фактору, который невозможно игнорировать и который сильно подрывает фискальное объяснение: нефть. Чавес финансировал свои программы за счет экспорта нефти – в Венесуэле она в избытке (22). На самом деле настолько, что, по некоторым оценкам, более 90% всех экспортных поступлений приходилось на нефть и нефтепродукты, которые обеспечивали 16% ВВП. Это сделало платежный баланс Венесуэлы крайне уязвимым к колебаниям мировых цен на нефть – фактору, на который правительство повлиять не может. А значит, если цена на нефть падает, доходы страны обваливаются. И если при этом валюта теряет стоимость, импорт становится невероятно дорогим. Именно это и произошло.
Здесь в действие вступает фактор, основанный на платежном балансе. Помимо роста денежной массы в 2010–2012 годах, разница между притоком и оттоком денег сокращалась: в Венесуэлу поступало все меньше денег по сравнению с тем, что уходило за границу. Это означало, что обменный курс неизбежно начнет падать – и он действительно начал, что подогрело инфляцию через импортный канал: цены на импорт резко выросли. Сильная зависимость Венесуэлы от нефтяных доходов – классический пример так называемой «голландской болезни» (23). Так называют ситуацию, когда изобилие природных ресурсов, вместо того чтобы способствовать развитию, на самом деле вредит экономике.