Глава 6

МЕЧ

Я не удивлен, что она уже использовала на мне дар своей богини. Я удивлен силе клятвы, которую мы дали друг другу, — ее присутствие щекочет между лопаток, будто она привязана у меня там. Я чувствую, где она позади меня, благодаря этой клятве.

Клятва, которая затянула эту связь между нами туго, проясняя и запутывая все.

На меня это не должно так влиять.

След из сломанных веток и раздавленной растительности, который женщина небрежно оставила за собой, наконец заканчивается, и я оглядываюсь с неохотным восхищением.

Густые горные заросли расступаются, открывая поляну, идеально подходящую для лагеря. Она достаточно высоко на склоне, и я сомневаюсь, что у нас скоро появятся гости, особенно с учетом усиливающегося зимнего бурана.

Здесь ветер тише, ветви над нами скрипят, когда деревья попадают в его ледяные объятия.

Женщина не удостаивает меня взглядом, направляясь к груде камней на другой стороне поляны, которую она быстро разбирает, извлекая несколько толстых кожаных и покрытых воском сумок.

Она может быть воровкой и лгуньей, но, по крайней мере, она умна и предусмотрительна.

Конечно, та, у которой это… особенное проклятие, настолько же невыносима, насколько это вообще возможно.

Тяжело вздыхая, я поджимаю губы и заставляю себя помочь ей сдвинуть несколько самых больших камней.

Ее зеленый плащ соскальзывает с головы, красные волосы ярки, как пламя, даже в темноте. Я сглатываю.

— Я бы не убил тебя. — Я морщусь от собственных неожиданных слов. Лучше бы молчать в ее присутствии.

— Не верю, — говорит она, как само собой разумеющееся.

Она достает еще одну сумку из-под камней, затем вытаскивает потертый кусок вощеной парусины.

— Особенно когда узнаешь, что у меня только одна такая, и мы будем делить ее, если ты не хочешь умереть от холода. — Ее зеленый взгляд опускается на мои ноги. — Мне не пришло в голову принести тебе обувь.

Я хмыкаю, забирая вощеную ткань и тяжелые колья, которые она достает.

— Я сам о себе позабочусь.

Она изучающе смотрит на меня, затем пожимает плечами, решая не задавать больше вопросов.

Не стоило угрожать ей, чтобы заткнулась, но я знаю лучше других: прошлого не воротишь, и я не могу взять свои слова назад.

Так даже лучше — пусть она меня не любит и не доверяет.

Так и надо.

— Если поставишь палатку, я разведу огонь и приготовлю еду. Если только ты не любишь готовить.

— Меня устраивает, — говорю я, направляясь к месту, где явно уже ставили палатку раньше, — ряд вмятин на относительно ровной земле.

Выбившиеся пряди ярких волос хлещут по ее лицу, когда она наблюдает за мной сквозь суженные глаза. Кончик носа покраснел от холода, на щеках румянец, оттеняющий весенне-зеленые глаза и пухлые губы.

— Я могла бы заставить тебя назвать свое имя, — наконец говорит она, вытаскивая завернутые в ткань поленья из укрытой камнями кучи.

— Знаю, — отвечаю я. Если бы она хотела, она бы уже попыталась. Я бы не сказал ей. Как бы ни было трудно сопротивляться ее принуждению, и тот факт, что мы теперь неразрывно связаны способами, о которых она даже не подозревает, делает ее дары еще труднее отбросить, я не могу отдать эту часть себя.

Не тогда, когда так много зависит от нашей переплетенной судьбы.

Я отмахиваюсь от этого, впрочем, качая головой, чувствуя отвращение к себе, и сосредотачиваюсь на том, чтобы вбить толстые деревянные колья в мягкую лесную почву.

Как долго она разбивала лагерь здесь, ожидая подходящего момента для удара по Коттлсайду? Ожидая, чтобы вытащить меня, спасти свою собственную шкуру?

— Я Кири.

Я оглядываюсь через плечо на нее, но она не обращает на меня особого внимания, укладывая поленья со знанием дела.

— Я догадался.

— Я знала, что ты меня слышишь. — Быстрая улыбка озаряет ее лицо и тут же гаснет. — Кири Илинус, присягнувшая богине, ну, ты знаешь ее имя. Я была подкидышем.

Подкидышем. Я растягиваю один лист парусины на земле, затем натягиваю другой вощеный лист поверх колышков.

— Мне жаль это слышать, — наконец говорю я. Мне и правда жаль. Последователи Солы известны тем, что… создают подкидышей. Убивают их родителей, чтобы самые лучшие, самые яркие и наиболее пригодные для служения богине попадали к ним в руки, называя это судьбой.

Поистине мерзкая практика, а значит, совершенно в духе Солы.

Мне хочется спросить, сколько ей было лет, когда ее опекуны убили ее родителей, но я не спрашиваю.

Это не важно.

— А теперь твоя очередь назвать свое имя, по собственной воле. — В ее голосе певучие нотки. Уговоры.

Я мычу, игнорируя приглашение. Нет нужды узнавать ее лучше. Более того, в конце концов это только усложнит жизнь нам обоим.

Лучше держать дистанцию как можно больше.

Палатка стоит передо мной готовая, и мое раздражение растет. Держаться от нее на расстоянии будет физически невозможно.

Это часть ее плана? Чтобы выбить меня из равновесия? Мое хмурое лицо становится еще мрачнее, и я заставляю себя проверить устойчивость конструкции, несмотря на свои опасения.

Снег медленно падает сквозь просветы в пихтах, начиная укрывать мир белым и потусторонним безмолвием. Мои ноги онемели от холода, и спать где-либо, кроме как рядом с ней в палатке, не вариант. Я привык к холоду, привык к неудобствам благодаря своему пребыванию в Коттлсайде, но я не настолько глуп, чтобы испытывать свою выносливость сном на улице.

— Скоро будет готово, — объявляет Кири, вытирая руки о штаны. — Зайца убила сегодня утром, а морковь с картошкой приберегла.

Я заглядываю в огонь и слегка удивлен, обнаружив котелок с похлебкой, уютно устроившийся в пламени.

— Теперь, когда морковь в безопасности… — она замолкает, затем закрывает один глаз, вглядываясь в чащу толстоствольных деревьев. — Грибок, ко мне, Грибок, ко мне, — зовет она, ее голос — идеальное сопрано.

Я закатываю глаза и сажусь у костра, грея ноги. Женщина, должно быть, сошла с ума. Как бы ни были сильны ее способности Серебряного языка, ни одна последовательница Солы не может напеть гриб в суповой котелок.

Если она не в своем уме, это значительно облегчит мою задачу. Как и ненависть к ней.

Я довольствуюсь этой мыслью, растирая покалывающие ступни, боль от холода и тепла пронзает меня.

Мне нужна одежда, мне нужно вымыться, и мне нужна еда, чтобы восстановить силы, чтобы я смог осуществить свой собственный план касательно Кири. Дискомфорт заставляет меня поежиться, но не от боли в ледяных ногах.

От осознания того, какую роль она сыграет в маленьком театре богов, в который она ввязалась со своим… проклятием смерти.

Я сделаю, как всегда, однако — то, что должен.

Что-то крупное ломится сквозь подлесок, и через полсекунды я снова на ногах, готовый к бою.

— А вот и мой Грибок, — говорит Кири певучим голосом, и я моргаю в неверии.

Серо-коричневый конь… нет, не конь, мул, появляется из зарослей, отряхивая снег со шкуры. Длинные уши настораживаются в мою сторону, его карий влажный взгляд доверчив и кроток.

— Грибок, — повторяю я, осознавая. Она звала мула. — Зачем ты оставляешь добычу бродить по этому лесу одну?

— Я не могла оставить его в городе. Я же спасала рыцаря смерти, забыл? — Она жестикулирует над головой. — Примерно такого роста, негостеприимного, чья красота тратится на дерьмовый характер? — Она сияет мне улыбкой. — Может, знаешь такого?

Я не доставляю ей удовольствия реагировать на ее замечание.

Она назвала меня красивым.

Земля подо мной кажется холоднее, когда я сажусь обратно, пытаясь стряхнуть неожиданный комплимент, завернутый в оскорбления. Настоящий комплимент, какой бы двусмысленный он ни был, от избранницы богини лжецов.

Бывают ли чудеса?

Женщина — Кири, мысленно поправляю я себя — непредсказуема. Мне стоит постоянно держать это в голове, несмотря на любые трюки, которые у нее в рукаве. Несмотря на то, какой отличной от последователей Солы она притворяется, единственная причина, по которой Кири вытащила меня из Коттлсайда, — спасти свою собственную шкуру.

Это единственная правда, которая имеет значение, и что бы ни случилось, именно этого факта я должен придерживаться. Я моргаю, тяжело сглатывая, и смотрю в пламя.

Кири привязывает мула к ближайшему дереву, набрасывает на него одеяло и возится с ним, воркуя над его копытами, проверяя, нет ли травм, и даже скармливает мулу длинную оранжевую морковку.

Еще одно воспоминание нападает на меня, костяшки пальцев белеют, когда руки сжимаются в кулаки. Воспоминание, которое не потускнело — ни за десятки человеческих жизней, ни за десятилетия служения Хракану. Жестокий, пронзительный смех, нестройный на фоне криков, треск дерева и запах горелой плоти и жирного дыма. Горло сжимается, пульс колотится, и я зажмуриваюсь, заслоняясь от огня передо мной.

Это ничуть не притупляет воспоминания об огне в моем сознании.

— Нам нужно найти тебе одежду, — голос Кири прорывается сквозь шум прошлого, ясный как колокол. — Оружие и, конечно, сапоги. Не понимаю, почему я не подумала об этом, — размышляет она. — Наверное, слишком торопилась.

Я открываю глаза, раздраженный благодарностью, которую чувствую к ней за то, что прервала мои мысли, ее вздорность прорывается сквозь воспоминания о той ночи, ночи, которая изменила все.

— Твои собратья известны тем, что думают только о своей шкуре, — наконец говорю я.

— Не сдерживайся, — ярко говорит она, приседая перед огнем, растопыривая пальцы. — Не хотелось бы ошибаться насчет того, что ты на самом деле ко мне чувствуешь. Это была бы трагедия.

Мое раздражение трансформируется во что-то жестокое и ядовитое, укореняясь глубоко во мне, находя слишком готовые якоря в самих моих костях.

— Трагедия в том, что твоя богиня сделала с Хеской. Что она сделала с тобой и со всеми подкидышами, чьи семьи были убиты, и что она сделала с… — Я заставляю себя закрыть рот, останавливая поток слов.

Но рану это не останавливает.

Ничто никогда не остановит.

— На этой восхитительной ноте, — говорит Кири, ее зеленые глаза сверкают, пухлые губы — тонкая розовая полоска на лице. — Еда готова. Если, конечно, ты закончил свою тираду? — Вопрос сладок и легок, но я слышу в нем укор, твердый край.

Она ставит дымящийся котелок на заснеженную землю, доставая пару ложек. Я вскидываю бровь, затем решаю, что спрашивать, где она их взяла, не стоит усилий на разговор. Без сомнения, они из одной из сумок, что она вытащила из своего тайника в камнях.

Без сомнения, все это украдено у какой-нибудь бедной семьи, которая едва могла себе это позволить.

Я все равно заставляю себя есть.

Первая ложка обжигающе горячая, обжигает кончик языка, но мне все равно. Это лучшее, что я ел за многие годы. Еда в Коттлсайде была… достаточной, чтобы не умереть.

Я почти доедаю густую кроличью похлебку, когда понимаю, что она почти не ест, позволяя мне съесть большую часть.

Стыд наполняет меня, и я роняю ложку в котелок.

Я съел почти всю ее еду.

Взгляд, брошенный на нее, напоминает мне, кто она. И кем она будет для меня. Стыд сгорает дотла, легко сменяясь яростью.

— Тебе нужно поесть, — хрипло говорю я.

— Тебе нужно больше, чем мне, — просто говорит Кири, сплетая пальцы на коленях. — К тому же, я потеряла аппетит в канализации.

Я мычу, затем качаю головой. Не важно, нужно ли мне больше. Я не буду это есть. Я не поддамся на ее манипуляции. Вся ее доброта — притворство.

Ложь, как ее и учили последовательницы ее богини.

Я быстро встаю.

— Мыло? — Мысль о том, чтобы вымыться и поспать лежа, с полным желудком, почти больше, чем я могу вынести.

Она роется в кожаном мешке, снег ложится на ее длинные светло-каштановые ресницы и волосы. Снежинки выделяются, как бриллианты, на кроваво-красной косе.

— Держи, — говорит она. Ее теплые пальцы касаются моих, и обостренное ощущение ее силы, ее физического тела пронизывает меня, как сирена.

Мое тело напрягается, сразу настороженное. Прошли… годы с тех пор, как я в последний раз был с женщиной, десять лет с тех пор, как я мог делать больше, чем удовлетворять себя в редкие минуты, когда был без наручников в камере.

Мои пальцы смыкаются вокруг завернутого в вощеную бумагу и перевязанного бечевкой куска мыла, и я отрываю руку от ее.

Лучше не думать ни о чем, кроме неизбежного исхода клятвы, которую мы дали друг другу.