Это история о родинке.

Размером с горошину, светло-лилового цвета. Он до сих пор помнит ее на ощупь: как она выпирала под пальцами, упругая и дерзкая, если нажать, и в то же время податливая, если приласкать. Маленькая черточка, благодаря которой он запомнит ее навсегда.

Как же он смаковал все характерные особенности ее тела, как они были отрадны взгляду. Ее высокие скулы и чуть угловатый подбородок — две необычные черты, которые мужчины редко считают красивыми в женском лице. И костлявые плечи — две ряби, что хищно взбегали вверх всякий раз, как она издавала свой гортанный смех… Этот звук вечно играет по кругу у него в мыслях.

Он представлял, как увидит ее снова, не сомневаясь, что сразу узнает. И не сосчитать, сколько раз он мечтал о мгновении, когда заметит ее в толпе. То в ревущей красной толчее на улицах Пхеньяна, празднующего день рождения верховного вождя; то среди бесформенных лиц в долине Дэдун, где раньше находился незаконный лепрозорий. Он узнавал ее с ходу в любых обстоятельствах.

Но в действительности первой его узнает она.

Найдя ателье, за гладкой стеклянной витриной она видит троих мужчин. Когда она ступает внутрь, все три пары глаз сходятся на ее лице. Все трое в костюмах, темно-серых, все высокие и стройные. Но она сразу идет к мужу. Она знает, что искать: две оспинки над правой бровью, будто перекошенные точка с запятой.

Она берет его лицо в ладони, словно хочет погладить пугливого зверька.

— Мой муж. Мой муж, — произносит она дважды. В первый раз звенит высокая нота, словно вопрос; во второй раз интонация опускается, как от теплого, тяжелого облегчения. На ее глаза наворачиваются слезы. И все-таки она громко улыбается.

Привидение. Морок. Пару секунд он не верит своим глазам. Но скоро понимает, что с прикосновением пальцев к его щекам не поспоришь. Он ищет на ее лице знакомые черты. Выдающиеся скулы и угловатая челюсть — всё на месте.

Это она. Ён Маль. Его жена.

Его любимая спутница, так быстро исчезнувшая из его жизни. Как развеявшаяся греза — без прощания, без следа. Это случилось больше десяти лет назад. Она вышла из дома со служанкой, сказав, что собирается на рынок, чтобы купить сладости для пони.

Одни говорили, она сбежала, чтобы вырваться из договорного брака. В деревне все знали, что один раз она уже пыталась. Первую попытку сбежать она предприняла рано утром в день свадьбы: улизнула через окно, потом через заднюю калитку, чтобы оказаться как можно дальше от нежеланного союза. Та попытка провалилась — Ён Маль упала в реку, когда переезжала через мост, — и свадьба состоялась.

Но второе исчезновение совсем другое, думает он. Их отношения начались с обязательства, как и все традиционные браки, но они все-таки смогли полюбить друг друга. Его, тихого и погруженного в себя, привлекала ее смелость, а энергичную Ён Маль — его терпение и мягкость. Они притягивали друг друга, как разные магнитные полюса. С каждым днем у них становилось все больше общего. Больше ее смеха, его взглядов украдкой, маскировавших его колотящееся сердце. И больше общих секретов. Шепот их разговоров перерос до многозначительных улыбок. В первые три месяца брака они полюбили друг друга.

Или только я один? Был ли я слеп? Несмотря на первоначальную уверенность во взаимной привязанности, он не мог не терзаться этими вопросами.

До сих пор.

Первый день воссоединения проходит как в тумане.

Оба на седьмом небе, ошеломленные счастьем, вне себя от блаженства.

И все-таки ей надо мыслить ясно. Она знает, что от нее ждут историй. Она обязана заполнить зияющий пробел, охватывающий две войны, Вторую мировую и Корейскую, — дюжину лет отсутствия. И она расскажет только правду. Вопрос в том, о чем рассказать, а о чем — умолчать.

Другой важный вопрос — когда рассказывать. К счастью, она хорошо его знает. Одна из его черт самых дорогих ее сердцу, — умение ждать. Она уже знает о его терпении: по закону и обычаю он был в полном праве, но и пальцем не коснулся молодой жены без ее согласия. «Это твой выбор, Ён Маль, — говорил он, — а не мой». Она знает, что любить его — как мокнуть под моросящим дождем: это происходит понемногу, потихоньку. Но когда она видит его в ателье, знает, что уже промокла до нитки.

Правда в том, что он застиг ее врасплох. Он намного красивее, чем она ожидала. Она-то думала встретить нескладного старика с болезненным видом. Но он не худосочный, не бледный. Это стройный мужчина с прямой спиной, с осанкой элегантной, как у фламинго, которого она однажды видела на картинке в учебнике английского языка. И ей по душе его постаревший вид: черно-серый костюм идет к его припорошенным сединой волосам. Ей нравится любоваться, как переливаются серебристые пряди, когда он задумчиво склоняет голову под яркими лампами ателье. А что не удивляет, так это его улыбка — она прелестна, какой и должна быть, расплывается от глаз к губам, а не наоборот, как у большинства. Она, пережившая две войны, вдруг понимает, что давно уже позабыла, как выглядит настоящая добрая улыбка.

«Это мой муж», — шепчет она вновь, мысленно. Хотя внешность не имеет для нее значения, если речь идет о любви, она все равно наслаждается его неожиданной красотой. Не может поверить своей удаче, она и не воображала, что тот, кто нравился ей за слова и теплое отношение, может радовать и глаз.

Впервые в жизни ее накрывает вожделение к мужчине.

Она гадает, сколько сможет откладывать их первую ночь, ведь их брак так и не был закреплен в постели. Она не знает, как раскрыть ему свое тело. Ее не беспокоят шрамы — их скроет ночная темнота. Волнует ее другое: до исчезновения тело Ён Маль не знало мужчины. Но теперь узнало тысячи. Первая война повторяла этот урок множество раз. Как теперь телу изобразить невежество? Как забыть то, что ей вбивали в голову годами? Одно успокаивает: при всем при этом ее тело никогда не знало любви. Вот простая истина. Здесь ей ничего не придется разыгрывать, ни от чего не придется избавляться. Это и правда будет первая ночь, ее первая ночь.

Она снова всматривается в его лицо. Она уже полюбила отметины у него над бровью. Они нравятся ей на ощупь. Это одна из черточек, что делают его им, думает она. Она гадает, почувствовал бы он то же самое по отношению к ее шрамам, если бы знал. Наверное, да. Но рисковать не хочется — пока. Пусть сперва его чувства к ней снова окрепнут, прежде чем она раскроет то, что его потрясет.

Она тронута, что он заметил ее обувь. С первого же взгляда. Благодаря им он и назвал ее по имени. Ён Маль! Он произнес имя едва слышно — голос хриплый, глаза на мокром месте. Видимо, обувь решила все. Это он пошил башмаки ей в подарок. Он сам выбрал телячью кожу, темно-бордового цвета. Он решил сделать мыски округлыми, а не острыми, как было принято в дамской обуви того времени, чтобы в них она могла даже ездить на лошади. Теперь-то башмаки и не узнать, стертые временем и войнами. Их переливающийся бордовый цвет стал заплесневело-горчичным. Не каблуки, а без пяти минут дыры. И все же он узнал их — или то, чем они были. Ничего удивительного, что ее так трогает такая внимательность. Трогает до глубины души.

Впрочем, что иронично, та же внимательность не дает расслабиться. И она решает отложить разговоры до ночи. Они лежат лицом к лицу, она — спиной к окну, чтобы лунный свет проливался на его лицо, а ее лицо оставалось в тени. Так она сможет ловить каждую его реакцию, а он не увидит ничего. Первым делом надо испытать свою правдоподобность. И она решает с этим не тянуть. Ставит вопрос ребром.

— Я сильно изменилась? Выгляжу иначе? — спрашивает она. Спрашивает приветливо и спокойно, но сердце так и рвется из груди.

— Да, — медленно отвечает он. Он вспоминает, что в течение дня подмечал на ее лице особенности, которых не было раньше. Маленькие круглые точки, напоминающие оспинки. А можно сказать, что это мелкие ожоги от разлетевшихся искр. Второе кажется более убедительным, учитывая бесконечные бомбежки времен войны, воспоминания о которых еще болезненно свежи в его памяти.

Да и говорит она иначе. Ее голос как будто смягчился. Лишился прежней звенящей силы. И все-таки он знает, что она пропала еще подростком. А теперь она зрелая женщина. Некоторые перемены естественны и неизбежны, убеждает он себя. Здесь важнее то, что он чувствует. А чувствует он всю ту же энергию, все тот же восторг. Без нее, в постоянном ожидании, любовь пустила корни глубже.

— Ты стала еще прекраснее, — говорит он.

И снова она чувствует, как сердце уходит в пятки, как ее охватывают и радость, и печаль. С губ слетает странный смешок, отчего она напоминает девочку, счастливую девочку. А она и правда счастлива; и еще ей очень страшно. Она спрашивает себя, заслуживает ли такое счастье. И хочет верить, что да.

Она быстро учится. Послевоенный Пхеньян — прекрасное место для человека с ее складом ума. Всего пару лет назад здесь были руины: после ковровых бомбардировок американских ВВС во время Корейской войны от города камня на камне не осталось. У войны не было удовлетворительного завершения, злорадствующего победителя: кровавый пат привел к перемирию между США и Северной Кореей, после чего страна осталась разделенной надвое. Но народ Северной Кореи не терял духа, распаленный идеологией и пропагандой Коммунистической партии, тогда еще молодой и красивой. Партия сказала, что они справятся сами, в отличие от неверного южного брата, который уже побежал клянчить помощь за рубежом, особенно у янки. Народ и техника работали как единое целое, чтобы сделать страну величайшей в мире; «Рай рабочих на земле» — гласил их девиз, горящий красными буквами над воротами каждого завода и лаборатории, наряду с другими лозунгами — хвалами отцу-основателю Ким Ир Сену. Партия постоянно снабжала народ словами и образами, осуждавшими их брата-предателя; народ точно знал, что на улицах Сеула до сих пор полно голодных сирот и попрошаек, тогда как в их городе-чуде, Пхеньяне, каждый день вырастает новое современное здание. Ей, как и многим другим, нравится город, хоть она и не поддается пропаганде, звучащей на каждом углу: она знает иностранные языки, уже повидала мир и не может верить им всей душой. Но ей не составляет труда подыгрывать, раз город стал убежищем для их любящей крепкой семьи, какой у нее никогда прежде не было.

Они живут в одном из пхеньянских домов-«гармоник». Дом напоминает край губной гармошки: череда прямых линий, ломающихся под углом, — все ради эффективности, ничего — ради уединения. Жилые помещения разделены хлипкими стенами, словно зерна в кукурузном початке, поэтому подслушивание — обыденная часть жизни, как и затхлый воздух длинных узких коридоров — этих вагонов-теплушек, куда редко проникает солнечный свет. Порой ночной сквозняк, проносясь из одного конца коридора в другой, завывает высоким фальцетом, словно и впрямь играет на губной гармошке.

Но для нее это счастливый дом. Ее место, куда каждый вечер возвращается любящий муж, чтобы его встретила радостная жена. На людях муж немногословен. Собственно, чиновники партии, главные клиенты его ателье, уставшие на работе от бьющихся за повышение лицемеров, уважают его за трудолюбие, но больше всего — за молчаливость. Но дома, в постели, когда выключается свет, ее муж — один из самых славных собеседников на свете. Он делится с ней честными (иногда даже опасными) взглядами на жизнь, на мир. Однажды ночью он шепчет ей, как скучает по настоящему кинематографу.

— В прежние времена, — он понижает голос до шелковистого мурчания, — фильмы могли быть о чем угодно.

Он говорит о европейских и даже американских картинах, которые видел в молодости, о захватывающей истории Скарлетт О’Хара, о нежноголосой Дороти и ее Волшебнике, о вымышленном подземном городе Метрополисе, который, как она с иронией замечает про себя, чем-то напоминает их родную столицу.

— Хорошее кино с легкостью переносит тебя в другое место и время, — ностальгически вздыхает ее муж.

Как грустно, что теперь партия клепает фильмы, преследуя свои политические цели. Она кивает его кощунственным размышлениям, борется с желанием рассказать свои истории о кино — те, что узнала от мамы, которая выросла в Сеуле[18].

Обычно она может слушать его всю ночь. Она обожает, как он говорит: как по писаному, оживляя фразы словами и метафорами, которыми другие почти не пользуются в обыденных разговорах. Это всегда напоминает ей о матери — редкой женщине для того времени, красноречивой и начитанной, коллекционерке слов. И ее завораживает это новообретенное значение семьи: когда удачный союз мужчины и женщины становится больше, чем просто суммой двух людей.

Семья. Никаким другим словом это не назвать, думает она.

Рутина. Ежедневная и еженедельная. В прошлой жизни она ненавидела рутину. А теперь это частички удовольствия, которыми она никак не надышится. Почти каждый будний день муж надевает небесно-голубой костюм с тремя пуговицами или шелковый серый, двубортный; оба костюма стройные у талии и широкие в плечах, подчеркивают его фигуру — стройную и изящную, как у борзой. По праздникам он часто носит старый твидовый пиджак — мешковатый, с протертыми локтями. Ей нравится коричный оттенок, нравится вдыхать слабый аромат бензина после прачечной. По будням, как и любая корейская жена, она зовет мужа «йобо» — это обычное ласковое обращение к супругу; по выходным она обращается к нему «Ён Мин». Ей нравится, что у их имен одинаковые инициалы — Ё и М.

Ее любимое время дня — закат. Иногда она ждет Ён Мина дома. А иногда — даже чаще — сама идет к ателье, чтобы вернуться домой вместе. Она уже сдружилась с господином Сином, работником ее мужа. Это тихий человек, высокий и худой, как Ён Мин, с довольно суровым лицом, когда не улыбается. Но стоит ему улыбнуться — и он словно мальчишка из деревни, только что прибывший в большой город: наивный, ничего не стоит одурачить. Она обожает момент, когда двое трудолюбивых портных ее еще не замечают. Но, наконец заметив, они обязательно бросают все дела и встречают ее улыбкой. И тогда она входит через стеклянную дверь, чувствуя, как щекочет затылок закат, томный и карамельный. Выходя с мужем рука об руку и прощаясь с господином Сином, она наблюдает, как сочится медом его улыбка, залитая закатным золотом. И узнает в улыбке каплю безобидной зависти — и от этого ликует еще больше. Хоть они живут на севере, кажется, что здесь солнце теплее. Повторяя все это изо дня в день, она открывает новый смысл жизни.

Муж воспользовался своими знакомствами и помог ей устроиться на работу. Теперь она трудится в валютном магазине Пхеньяна. Это не назвать работой мечты для большинства благородных пхеньянских дам, но она довольна, потому что каждый день через ее руки проходят зарубежные деньги и дорогостоящие товары. Тут и пригодилось знание иностранных языков. Благодаря хорошему английскому и приличному французскому, которым ее в детстве учил франко-канадский миссионер, она читает и понимает руководства даже на испанском и итальянском, — и становится умелой управляющей, которая может объяснить и как хранить и смаковать кубинские сигары, и как стирать итальянский кашемир, чтобы он оставался мягким. Даже от вынужденного знания японского есть польза, когда она продает японские телевизоры женам партийных работников. Хотя при этом замечает большую иронию: на поверхности все японское в их самодостаточной стране считается злом, но у властей предержащих никогда не падает спрос на японские товары, которые считаются намного лучше китайских или советских.

Раз в месяц они с мужем ездят в Хесан — северный город у границы с Китаем. Это и деловая, и семейная поездка: они проведывают сестру Ён Мина, Ён Сим, которая заведует в Хесане торговым предприятием КНДР, благодаря чему может раздобыть импортную ткань. Разрешение на поездки им дают с легкостью благодаря клиентам Ён Мина из партии — единственному классу в стране, который имеет роскошь безнаказанно гоняться за последним писком моды. Хесан ее восхищает. Хоть ее и не тянет за границу, возбуждает уже сама близость. Она знает, откуда этот восторг: от ощущения свободы передвижения, пусть даже воображаемой. Ей, бывшему эксперту по пересечению границ — как буквальных, так и метафорических, — хорошо знакомо чувство побега, близости новых возможностей. Ее самое любимое место — перешеек реки Ялу, естественной границы между Кореей и Китаем, меньше чем в сотне метров от дома Ён Сим. Здесь идет бесконечная торговля, в основном между китайцами и северокорейцами. «Это храм законопослушных воров», — однажды сказал Ён Мин с плутоватой улыбкой. Даже такую видавшую виды женщину, как она, поражает, насколько легко благодаря взятке и везению достать иностранные товары, которых вроде бы нет в стране.

Порой по ночам она тихонько крадется из дома, чтобы полюбоваться на реку Ялу. Под полной луной та словно живет своей жизнью. Когда на поверхность проливается лунный свет, вода раскалывается на тысячи черных поблескивающих тел: кто-то увидит черных карпов, а кто-то — армию змей или стаю маленьких морских котиков. Вечно в движении, все в одном направлении. Река громко гудит, дышит тысячью темных гибких жабр. Ей это зрелище и звуки кажутся волшебными. Но настает утро, и вновь солнце окрашивает воду в казенный уныло-зеленый цвет.

Она думает, сестра Ён Мина ее недолюбливает. Ён Сим деловитая женщина, грузная и ничего не упускающая — противоположность своего младшего брата. Невестка ей кажется подозрительной, о чем она прямо и говорит Ён Мину. Наверное, Ён Сим видела, как она выходит по ночам. Но старается не устраивать скандал. Понимает, что их страна — родина паранойи. Это национальный вид спорта: подозревать, шпионить и доносить. К этому приучают с раннего детства. Все начинается уже в начальной школе, когда во время «очищения жизни» — собрания «самокритики» дети должны признаваться во всех дурных поступках или мыслях против партии, а потом рассказывать о проступках друзей и соседей, за которыми следует пристально наблюдать. И все-таки ей кажется, не ей винить других, раз она и сама нет-нет да подслушает разговоры Ён Сим с Ён Мином.

— Она так изменилась, — однажды прошептала Ён Сим. — Кто знает, чем она занималась столько лет?

— Не переживай, сестра, — мягко ответил ее муж. — Я знаю свою жену. Она хочет только хорошего.

И он прав. Она хочет только хорошего. Все, что она делает, — на благо ее и ее мужа. (Единственная, кто могла бы возразить, уже мертва.) Они любят друг друга. Они счастливы вместе. И эта совместная жизнь дарит то, чего она никогда не знала: непрерывное счастье. Хотя детские воспоминания о матери полны любви и радости, есть в них и червоточины: мрачные образы отца, застывшие во времени, отдающие соджу и затхлой кровью. Благодаря Ён Мину она узнала, что повседневная жизнь может быть ровным потоком удовольствий, блаженной скукой, на которую с улыбкой жалуются. Всю жизнь ее лишали этого счастья. А теперь она его наконец заслужила — и наслаждалась каждой минутой. Когда еще было тепло, на закате они гуляли вдоль реки Тэдонган; зимой катались по ней на коньках, и при виде снегопада пробуждались малые дети, что находились в спячке внутри них; в ветреные ночи, когда северные порывы играли на их доме-«гармонике», они смотрели под одеялом контрабандные фильмы, американские или южнокорейские: звук почти не слышно, руки липкие и сладкие от пота; под тем же одеялом они ночь за ночью занимались любовью.

Первая ночь. Как же она ее боялась и желала. Она проследила, чтобы прошло три месяца — столько же, сколько до своего исчезновения прожила с ним Ён Маль. Но страх останавливал ее еще пару месяцев. И вот прошел еще месяц из-за ее нескончаемой трусости, пока однажды ночью ее не поразило жуткое осознание: больше тянуть нельзя. Если ей нужна эта жизнь, она должна принять ее во всем. Раскрыть новое тело значит раскрыть и свое прошлое, о котором она будет говорить только правду — с необходимыми пустотами и умолчаниями по своему выбору.

После той ночи она полюбила его еще сильнее. Он позволил пустотам пустовать. Он не копался в глубинах ее памяти. После того как все случилось, она плакала. Беззвучно — слезы просто бежали по щекам. Он взял ее за искалеченные ступни и грустно их разглядывал. А потом поцеловал.

— Помнишь, я говорил, что сошью тебе новые башмаки, когда ты вырастешь из этих?

Она кивнула. Он затих и молчал еще несколько дней. Но обнимал ее — даже крепче прежнего. Уже скоро вернулись слова и улыбки, он начал звать ее не по имени, а «йобо» — «дорогая жена».

Она не сразу полюбила секс. Она пыталась отделить его от своего прошлого тем, что называла занятием любовью, но это помогало не всегда. Каждый раз как будто кожей вспоминала то место: пошлый вкус джунглей; сырость, что пронизывает до мозга костей, душит. Память о тех ощущениях так и не ослабла.

Но Ён Маль попала в точку: кое-что может расти только мало-помалу — «как мокнуть под моросящим дождем». И именно постоянная морось, а не прерывистые ливни требовалась сейчас ее телу. Все началось с небольших, малозаметных перемен. Она привыкала к движению бедер. Ритмичному движению мужских ягодиц, раньше вызывавших только отвращение. И со временем она ночами с Ён Мином сбрасывала страх слой за слоем. Сначала это казалось неуклюжим, потом нелепым… и даже забавным. Вместе с его нежным шепотом приходила особая близость. Скоро размеренность этих движений, как ни странно, начала ее успокаивать, словно гипнотизируя и утешая. К концу года она уже научилась погружаться в секс с головой.

Она помнит первую ночь пронзительного удовольствия. Это была одна из множества ночей в Хесане, у корейской границы. Ее разбудило видение — волшебная река Ялу, черно переливающаяся под чарами ночи. Потянуло снова увидеть реку. Она знала, что делать: тихо высунуть ноги из-под одеяла, одну из другой. Но вместо этого только зарылась глубже. Пальцы нашли кудрявые волосы у него на животе. Медленно пригладили их. Он проснулся. Она мягко зажала ему рот рукой — нельзя было будить его сестру с маленькой дочкой, спящих в соседней комнате. В напряженной тишине кожа липла к коже, словно переплетенные страницы пыльной книги, которую никто не открывал, давно утраченной во времени.

«Теперь я знаю его, а он знает меня, как открытую книгу — почти», — думает она, улыбаясь про себя. Теперь ей приятней слышать «йобо» вместо Ён Маль. До сих пор имена ничего не значили — она уже сменила три, каждый раз просто безропотно принимая новое, когда ей его швыряли. Но «Ён Маль» было другим. «Ён Маль» — это первое имя, которое ей не дали, а она взяла сама. Она мечтала им овладеть, мечтала им стать. Но теперь, когда все удалось, она стала понемногу его ненавидеть. Чувствовала себя так, будто угодила в собственную западню. Чувствовала, будто любовь, которую она заслуживает, с ней разделила тень, выдуманная ею самой.

Она гадает, о чем именно он знает. Они занимались любовью только в темноте, поэтому он не мог разглядеть шрамы, но наверняка чувствовал их. О том, что было вначале, она сказала голую правду: их похитили на рыночной улице японцы. Потом поведала не совсем ложь, но слегка подправленную, упрощенную версию: их забрали в трудовой лагерь в Японии, где каждый день заставляли заниматься физическим трудом, из-за чего погибло множество пленных, в том числе ее служанка Ми Чжа, а немногих выживших освободили и отправили на родину американские солдаты. О конкретном месте можно не переживать, спорит она сама с собой. Да, станция располагалась в Семаранге, в Индонезии, но почти вся Юго-Восточная Азия принадлежала Японской империи, так почему бы не назвать Японию? То же касается и вида физического труда, думает она. Опускала только мелочи. «Рана слишком велика, чтобы бередить ее сейчас» — вот что она сказала, отложив слова на потом. Он, похоже, смирился, ни о чем не подозревая, этот добросердечный человек. «Теперь я в безопасности», — чувствует она. Никто не раскроет ее блеф, ведь те, кого убедить было бы труднее всего, родители, скончались между войнами. Она уже заслужила — или, с точки зрения Ён Маль, вернула — главный приз в игре: доверие мужа.

Она гадает, когда же она началась всерьез, эта ее игра.

Не когда она вошла в лавку Ён Маль.

А когда ее звали Каё.

Так ее звали, когда она встретила Ён Маль. Той тоже дали новое имя, Анзу, но она отказалась его принимать. А семя, наверное, было посеяно в самом начале, когда другие корейский женщины для утешения на станции стали звать их — ее и Ён Маль — кровными сестрами. Они были приблизительно одного роста, чуть выше других девушек-подростков, худые, но широкоплечие. Другие говорили, что они «смеялись плечами»: плечи энергично ходили вверх-вниз в стаккато-ритме хохота. А главное, у них были одинаковые упрямые подбородки и скулы, позже ставшие символом их возмутительной несгибаемости — и целью множества ударов. Неудивительно, что однажды Дзёба-сан окликнул ее: «Анзу!», хотя стоял вплотную. Неудивительно, что Канеда, японский офицер, приходивший мучить Ён Маль чуть ли не каждый день, после кончины той стал ходить к ней.

Она любила Ён Маль. Ён Маль спасла ей жизнь. Во множестве отношений, о которых и не подумаешь. Истории Ён Маль о доме научили ее, что в мире еще осталась красота: то, ради чего стоит жить, а не просто выживать. Еще Ён Маль научила тому, что некоторые голоса нельзя заткнуть. Такие лучше умрут, чем замолкнут, — похоже, это в конце концов и выбрала сама Ён Маль. Казалось, они были самыми близкими людьми на свете, ведь все последние годы они провели рядом, нашептывая друг другу истории. В стенах станции Ён Маль была для девушек мудрецом, а она — ее восторженным писцом. Преданная своему делу, она высекла на памяти каждый пустяк из историй Ён Маль. Так Каё и выжила на станции: спрятавшись в прошлом Ён Маль, воображая себя в ее башмаках.

Но даже когда она забирала кожаные башмаки, та мысль еще не пришла в голову. Перед смертью Ён Маль подарила свои знаменитые башмаки — свадебный подарок от любящего мужа — подруге Ми Чжа. А когда Ми Чжа погибла во время авианалета, Каё разула ее и обулась в них сама. Ей просто хотелось иметь что-то осязаемое, что напомнит о Ён Маль и Ми Чжа. А мысль расцвела где-то во время второй войны, когда все вокруг вновь обратилось в огонь и серу. Требовался новый клочок надежды, но в этот раз весомей. И она пообещала себе найти величайшее счастье, даже если придется до конца жить другим человеком. «Я забрала ее туфли — почему бы не взять и ее жизнь?» В этой игре, думала она, никто не пострадает и все останутся в выигрыше, если все разыграть правильно. Она хотела считать это главным подарком от Ён Маль.

И все-таки теперь она задается вопросом: неужели я буду разделять счастье с личиной Ён Маль до самого конца?

Раньше она радовалась, что частичка подруги живет в ней даже после смерти, будто любимый дух. А теперь, когда она заполучила любовь, к которой так стремилась, это благословение стало тяготить, как очередной скелет в шкафу.

Это история о родинке.

Размером с горошину, светло-лилового цвета. Он до сих пор помнит ее на ощупь: как она выпирала под пальцами, упругая и дерзкая, если нажать, и в то же время податливая, если приласкать. Маленькая черточка, благодаря которой он запомнит ее навсегда.

И когда гаснет свет и спадают одежды, его пальцы вновь ползут по знакомому пути к ее подписи, к ее зернышку красоты. Пока голова как в тумане, его руки помнят. Спешат по впадине между ключицами, маленькими торчащими грудями — даже не помешкав и не вздрогнув на лежачих полицейских ее шрамов, на шершавом завихрении, расцветающем у пупка, — и наконец прогуливаются справа у лобка. Если точнее, там, где нижний край кости встречается со складкой — а если пройти по ней, она приведет к пушистым волосам. Там-то и живет ее маленькая прелестная родинка.

Но родинки нет.

Руки в изумлении спешат влево, нашаривают признаки крошечного капризного бугорка. И не находят вновь.

И он спрашивает себя, неужели все это время был слеп.

И уже знает ответ.

Она казалась той же — но и другой. Та же форма лица, те же плечи, смех, знакомая смекалка. И при этом странная застенчивость: он ловил ее застенчивые взгляды, порой она даже краснела. А еще она так смотрела на него, стоявшего в западном костюме в своем ателье, — смотрела, приоткрыв сколотый передний зуб, — так, будто никогда не видела таким нарядным. И все-таки в его мыслях единственным виновником всегда было время. Ведь говорят же, что за десять лет могут измениться даже гора и река, рассуждал он. Собственно, эта новая грань даже очаровывала. А еще она казалась красивее. Ему нравилось, что ее кожа стала более темной, сияющей, отполированной солнцем. Его радовала эта улыбка, детская и самозабвенная, когда она вплывала в ателье и ее лицо озарялось искренним удовольствием. Ее энергия оказалась заразительной — даже сдержанный господин Син, застигнутый врасплох, подхватывал ее улыбку и цеплял себе на лицо. Ён Мин почувствовал легкий укол ревности, и это его удивило и в то же время взбудоражило.

Она стала слушать. Раньше, несмотря на молодость, Ён Маль больше говорила, чем слушала, всегда готовая увести разговор в нужное ей русло. Он с удовольствием передавал руль ей и пускал свои мысли дрейфовать в течениях Ён Маль: она всегда была умелой рассказчицей, одаренной обезоруживающей честностью и безобидными преувеличениями. Но теперь, после возвращения, она почти не говорила о себе. Наоборот, ей было достаточно слушать его: бесконечные эпизоды его унылой жизни, списки его желаний в настоящем и прошлом, — то ли приступ ностальгии на склоне лет, то ли маленькое словесное восстание, благодаря которым люди ищут смысл в своем абсурдном мире.

Порой, перешептываясь с ней, он ловил в ее глазах тоску: они распахивались, потом дважды моргали, быстро и уверенно. Он чувствовал, как из нее рвутся слова. Но она всегда сдерживалась. Хотелось умолять ее облегчить душу, позволить разделить с ней ее бремя, но Ён Мин не смел. Не хватало ее спугнуть, еще сильнее отяготить настрадавшийся разум. Ён Мин не мог позволить себе утратить ее вновь. Он бы никогда себя не простил. А значит, рассудил он, остается только ждать. Пока она не примет решение сама. И какую бы правду она ни решила раскрыть, как бы ни решила ее поведать, он готов принять все. Без вопросов, без оговорок. Так он всегда верил раньше — ничто не важно, если она вернется живой.

Он гадал, как бы она поступила, если бы знала, что он знает. Думал, что, возможно, где-то в глубине души она и так догадывалась, но просто слишком боялась признать. Ему было не понаслышке знакомо нежное утешение отрицания, отсрочки встречи с реальностью. Пусть и расплывчато, но он все-таки знал, зачем забирали тех девушек, почему отец Ён Маль торопился выдать ее замуж: пусть девушки не уцелели, но уцелели слухи о том, что с ними случилось. Никому не повезло сбежать и вернуться, разнести жуткую правду о том, что пережили их тела. А если они и возвращались, то не смели заговорить об этом вслух — и он их прекрасно понимал. Их бы заставил замолчать даже их народ, их корейская родина, заклеймив шлюхами. Ведь называть их проститутками было куда проще, не так болезненно для мелкой гордости, чем посмотреть правде в глаза: родина не смогла защитить своих. А нет жертвы — нет и преступления. Все это он понимал.

Но чего он никак не ожидал, так это что она будет не той, что прежде, — причем буквально.

Он осознал, что был и другой верный знак, еще до родинки.

Но как же легко было от него отвернуться.

Он узнал их, как бы они ни сносились, — те кожаные башмаки, которые он сшил для Ён Маль. Тогда хотелось угодить ей, ее подростковым потребностям — и практическим, и эстетическим. Дорогую телячью кожу он выбрал, чтобы побаловать ее лучшим. Однотонный бордовый цвет выбрал, потому что знал: любые броские разноцветные варианты она отвергнет, назовет слишком девчачьими, будто сама еще не девчонка. Отказался от каблука и выбрал округлый мысок, чтобы в башмаках она могла кататься верхом, выгуливать пони в лесу.

И он выбрал не шить на вырост. Он знал, что она еще молода и ноги вырастут, а дорогой подарок превратится в сшитые вместе бесполезные полоски кожи. Но в том-то и была суть свадебного подарка — он хотел, чтобы Ён Маль знала: он всегда будет рядом, будет расти и меняться вместе с ней, помогать на каждом шагу взросления. «Мне только в радость будет сшить тебе новую пару, когда вырастешь из этой», — сказал он, глядя ей в глаза, переполненные счастьем.

И стоило теперь его взгляду упасть на поношенные башмаки, как он обрадовался, а не опечалился. Уже начал придумывать новые: попроще, элегантные, но прочные, из мягкой черной кожи, чтобы и ходить на работу каждый день, и прогуливаться вдоль реки Тэдонган. Этим подарком он хотел показать, что они начинают заново и все, что было раньше, не имеет значения.

Он хотел устроить сюрприз. Поэтому дождался, когда она уснет, свернувшись калачиком. Присел, с мучительной осторожностью приподнял уголок одеяла и приложил линейку к правой ступне. И увидел перемену — отчасти вполне ожидаемую. Число, которое он запомнил после первой мерки, изменилось на полтора размера. Но чего он предугадать никак не мог, так это что число станет меньше, а не больше.

Он перепроверил еще два раза, пока сердце стучало, как ночной поезд, холодное и тяжелое.

Среди мелочей, что он усвоил за долгие годы, работая с лучшими портными и сапожниками, было то, что размер ноги молодого человека может увеличиться, но вот уменьшиться — никогда.

А теперь еще и родинка.

Его разум, как ни силился, не мог придумать объяснение.

Он снова посмотрел на ее ступни. Такие же усталые, как пережившие войну башмаки; без трех ногтей на пальцах. Вначале он решил, что башмаки сносились, потому что ноги выросли, а она желала пережить войну вместе с символом их любви — это было так трогательно. А поступиться любовью для него было невозможно. Зато памятью, если потребуется, — легко. И он сам себя убедил, что это его седая голова помнит не те цифры. Размер ноги уменьшиться с годами не может, а вот память затуманиться — вполне. Но теперь этот самообман не помогал — ведь опять его пальцы отчетливо помнили то, что подзабыла голова.

«Кто она?» — спрашивает голова. Но его тело уже знает ее так сокровенно. В конце концов, с ней он уже дольше, чем с Ён Маль.

Она явно была близка с Ён Маль, раз так много знает о ее жизни, об их браке, думает он.

Но все-таки не настолько близка, чтобы знать о родинке. О маленькой тайне Ён Мина и Ён Маль.

После первой ночи, прежде чем тайком выйти из комнаты Ён Мина, Ён Маль шепотом попросила, чтобы это оставалось их секретом. Заставила его дать слово.

Это случилось уже через месяц после свадьбы. В день, когда они долго гуляли по березовой роще. Они обсуждали будущее. Она рассказала о своей любви к лошадям. Он — о жизни в Пхеньяне. Она впервые слушала с жадным вниманием. Он чувствовал, как их взгляды вновь и вновь сталкиваются. Так и подмывало взять ее за руку.

В ту ночь Ён Маль сама пришла к нему. Не считая керосиновой лампы, мерцающей у кровати, все поглотила темнота. Даже сверчки замолкли. Ночную тишину прерывали лишь шорох осенней листвы и вялое уханье.

Она жестом попросила молчать, сначала ласково приложив указательный палец к своим губам, а потом положив ладонь на его. Тот соленый привкус ладони — такой приятный, что он забыл, как дышать.

Конечно, он уже был знаком с женским телом. Знал, как его раскрыть, как разделять удовольствие. Она была почти вдвое моложе его. Но от ее смелости он стеснялся и нервничал, будто подросток. Она заметила, как дрожат его руки. Он увидел, как она потянулась к керосиновой лампе. Но вместо того, чтобы ее затушить, Ён Маль поднесла лампу ближе. Ее глаза лучились невинной дерзостью ребенка, любопытной и бесстрашной; голова чуть склонилась вправо, как у невинного зверька. Ее круглые глаза шарили, метались по его лицу, голой груди. А потом, мучительно медленно, она пропустила пальцы через его волосы, поблескивавшие от пота. Ён Мина не хватило надолго, как будто это был его первый раз.

Но ее это не смутило. Тогда ее не очень интересовал акт проникновения. Куда дольше они изучали и ласкали тела друг друга, словно влюбленные юнцы.

— Непременно надо повторить, — прошептала Ён Маль перед тем, как скрыться в ночной тьме.

И они повторяли. Почти каждую ночь.

Хоть они были женаты и любили друг друга — как телом, так и душой, — спали они порознь. Так хотела Ён Маль. Каждую ночь она кралась к нему, словно домушница. Он никогда не спрашивал почему. Может, думал он, это все юное озорство. А может, так она бунтует, разыгрывая равнодушие к отцовскому договорному браку. Возможно, ее просто возбуждал маленький секрет, двойная жизнь.

Непредсказуемая и непокорная, вот какой была Ён Маль.

А это кто?

Ён Мин поднимает голову и смотрит на женщину перед собой.

Близкая незнакомка, которую он и знает, и не знает.

Девушка с покалеченными ногами и шрамами между ног. Со сколотым передним зубом. С испещренной мелкими ожогами переносицей.

С самозабвенной детской улыбкой.

«Можешь ли ты рисковать тем, что потеряешь ее?» — спрашивает он себя.

Он бесшумно плачет. Потом целует ей ступни.

— Помнишь, я говорил, что сошью тебе новые башмаки, когда вырастешь из этих? — спрашивает он.

Она кивает.

И он понимает, что для лжи, как и для любви, нужны двое. Ни один обман не будет полон без обманутого. И как же ему хочется поверить — добровольно, отчаянно.

Он знает, что сделает.

То, что ему лучше всего дается, — что он всегда делал и всегда будет делать.

Он будет ждать.