Эта идея посетила меня, когда я приходила в себя после развода.

Мне было сорок семь лет. Избыточный вес. Ребенка, который заполнял бы одинокие тихие дни, не было. Я не из независимых современных женщин, которые изначально не планируют иметь детей. Я-то хотела ребенка, но муж не мог зачать — по его словам, из-за олигоспермии. Я предлагала попробовать ЭКО, но он отказался, сказал, что для него это слишком унизительно. Потом я была вне себя от ярости, узнав, что за месяц до нашего развода он уже записался в знаменитую клинику планирования семьи в Каннаме — со своей новой девушкой, на двенадцать лет его моложе. Мне еще неделями снилось, как я забиваю мерзавца до смерти. В реальности, конечно, у меня на это не хватало ни смелости, ни склонности к насилию. И все-таки я представляла, как ворвусь в его кабинет на площади Кванхвамун, словно какая-то разгневанная на мужа-изменника аджумма[1] из корейской утренней дорамы, разбрасывая листовки со всеми грязными подробностями его делишек, и буду кричать, перечисляя его прегрешения перед коллегами, которые немедленно перестанут с ним общаться. Конечно, эту фантазию я так и не воплотила: для меня унизительно истерить. Но вот потешить себя такой мыслью — другое дело.

Я отчаянно искала перемен в жизни. Записалась в спортзал и занималась по часу три дня в неделю. Хоть я сбросила вес и почувствовала себя здоровее, одних физических перемен мне оказалось мало. Я всегда была задумчивой, любила читать, размышлять и что-нибудь набрасывать в молескине. Мне требовалось не просто здоровое тело. Мне требовались перемены, которые затронут и дух.

Я ждала сеанса у психотерапевта и листала женский журнал в приемной, когда наткнулась на статью. В ней рассказывалось о враче из сингапурского хосписа, который помогал умирающим пациентам организовывать похороны и писать собственные некрологи перед смертью. Врач объяснял, что, вопреки общепринятому мнению, смертельно больные пациенты не так уж боятся смерти, их больше волнует то, что будет дальше — траур и переживания любимых. И его программу встретили с удивительным энтузиазмом. Многие пациенты сообщали, что после организации собственной смерти чувствовали себя лучше и физически, и психически. Это давало ощущение контроля и уверенности — и бесценную возможность обрести смысл в своем коротком путешествии на земле.

Я показала статью директору Ха Ам, своей начальнице, и сказала, что хочу открыть такую же программу для наших пациентов. Я не могла пожаловаться на свою работу в «Золотом закате» — там и платили прилично, и гарантировали много оплаченных отпускных дней, меня не утруждали ни график, ни обязанности. Я была кем-то вроде бухгалтера, хотя официально моя должность называлась «личный помощник директора». Директор Ха Ам была обходительной женщиной лет пятидесяти, которая после двух разводов воспитывала трех детей с двумя разными фамилиями. Казалось, ей не так уж интересен «Золотой закат»; мне она говорила, что выбрала эту работу главным образом за стабильность, без которой не обойтись матери-одиночке с тремя детьми.

Директор Ха Ам нервно побарабанила по столу кроваво-красными ногтями, а потом объявила, что у «Золотого заката» нет средств на заказные похороны. Я ответила, что многое изменит уже одна программа некрологов, без похорон. Скрепя сердце Ха Ам дала добро — после того, как я пообещала, что это не повлияет на мои основные обязанности, а если потребуется, я буду работать сверхурочно. Перед уходом она встревоженно посмотрела на меня, словно думала: «Как же это знакомо». Но вслух сказала только:

— Позвони, если когда-нибудь понадобится выговориться за бокальчиком.

Слушая удаляющийся цокот ее каблуков, я гадала, насколько проще дается второй развод.

Сначала программа по написанию некрологов помогла мне на практике. Она отвлекла от мыслей о разводе. До сих пор мой разум бесконечно наматывал круги между мужем и развалившимся браком, как преданный пес, но теперь наконец обратился к другим людям.

«Я пришла, чтобы помочь написать ваш некролог, — говорила я нашим старичкам самым успокаивающим голосом, на какой была способна. — Вы можете рассказать вкратце историю своей жизни — обо всем, что приносило вам счастье, обо всем, чем вы гордитесь, обо всем, о чем жалеете. О том, какими вас должны запомнить другие — люди, которые вас любят и переживают за вас».

Сделав несколько глубоких вздохов, большинство раскрывались вполне естественно. Понимание, что твое время на свете ограниченно, вселяет удивительную честность, отключая ненужный шум на заднем плане, который обычно заглушает жизнь. Тем немногим, кому было все-таки трудно начать, я предлагала простую подсказку, которая ни разу не подводила: «Выберите три слова — существительное, прилагательное, глагол, что угодно, — которые лучше всего описывают вас или вашу жизнь». Три — это волшебное число, люди обязательно начинают задумываться. Одно слово слишком ограничивает, у двух — неприятный подтекст, будто это намек на двойную жизнь. Но три — идеальное равновесие: триумвират, трилогия, троица. Так людям проще: не слишком много, не слишком мало.

Перед завершением жизни людям хочется оставить след в мире, пусть даже маленький. А написание своего некролога подтверждает, что жизнь прошла не зря — и для них, и для тех, ради кого они с радостью жертвовали своими личными мечтами. Молодежи кажется, будто некролог — что-то грустное и серьезное, но старики понимают: среди многого прочего это привилегия. Старики, которые любят листать газеты, знают, что официальный некролог печатают в случае смерти известного человека. Даже знаменитостям приходится постоянно бороться за тесное пространство; большинство были бы рады и паре строк, лишь немногим избранным достается абзац. О целой странице, понятно, и говорить не приходится, если только вы не высокопоставленный политик: бывший президент, влиятельный военачальник. Но в «Золотом закате» любая смерть достойна целой страницы. На этом и стояла моя идея: разве мы все не заслуживаем полноценный некролог? Хочется верить, что любой смерти и жизни, даже самым неизвестным и неудобным, есть что рассказать. А я посвящала свои уши и ручку этому последнему свисту перекати-поля.

Впервые я встретилась с госпожой Мук на второй день китайского Нового года. Я вызвалась работать в праздники сама, потому что еще была не готова к первой большой семейной встрече после развода. Я знала, какими вопросами меня забросают дядюшки и тетушки, а особенно — двоюродные братья и сестры, которые все еще в счастливом браке, с детьми. Я была не готова к тому, чтобы другие бередили мои раны.

Государственный дом престарелых в большой национальный праздник — это, наверное, самое одинокое место на земле. Больше чем у трети обитателей «Золотого заката» ближайших родственников не было. Немногих везунчиков, кому хватало здоровья и кто поддерживал тесную связь с семьей, забирали на пару дней. Когда счастливчики покинули дом, опустилась гнетущая тишина. Такая, что даже самые неусидчивые пациенты с деменцией впали в нечто наподобие угрюмой комы.

Тем вечером, сидя в одинокой тишине кабинета, я получила вызов от старшей сестры отделения «А». Там проживает та половина наших пожилых пациентов, которые страдают от болезни Альцгеймера. Обычно я не имела к ним отношения, потому что лишь люди в здравом уме в состоянии сочинять некролог. Но в тот день многие из персонала праздновали, поэтому мне пришлось помогать по мере сил.

Меня попросили посторожить комнату на двоих. Снова пропала бабушка Сон Чжэ Сун, объяснила старшая сестра. Моим делом было ждать и немедленно известить, если беглянка вернется к себе, пока в ее поисках обшаривают все закоулки «Золотого заката». Я приперла открытую дверь складным стульчиком из кабинета и устроилась поудобнее. Сидела и оглядывала коридор с рацией в руке, надеясь увидеть бабушку Сон Чжэ Сун.

А потом я увидела кого-то в комнате — фигуру, прислонившуюся спиной к стене. Стройная пожилая женщина, в белом с головы до ног. Я тихо воскликнула.

— Не бойся, я не привидение, — шепнула она и неестественно рассмеялась. — Ты меня уже видела, помнишь?

Звали ее Мук Ми Ран, и она была соседкой бабушки Сон. Я и в самом деле уже ее видела, когда приходила в эту комнату. Тогда она лежала в постели, спросонья. Теперь я ее и не узнала стоя, она оказалась высокой, тогда как в постели не отличалась от других молчаливых съеженных старческих тел.

— Это же ты у нас по некрологам? — Ока широко улыбнулась, и кровь прилила к ее лицу.

Мук Ми Ран была женщиной странной внешности и с еще более странной фамилией — я никогда не встречала корейцев с фамилией Мук. Ее пышная кудрявая прическа, белая до единого волоска, сияла нимбом вокруг головы. Руки и ноги длинные и тощие, будто у краба-стригуна. Под флуоресцентными лампами казалось, что ее тело можно читать как карту. Через прозрачную кожу просвечивали вены — перепутанные горные тропинки, лиловые и бледно-голубые. Тот же отбеливающий свет нарисовал тени-бабочки под ее высокими скулами.

— Да, это я по некрологам, — ответила я, все еще приходя в себя от удивления.

— Я видела в саду космей, как ты разговаривала со стариками.

Она сказала «старики» так, будто сама не такая. И все-таки, учитывая ее проницательный взгляд и хорошую память, я подивилась, как она попала в отделение «А».

— Напиши и мой некролог, — попросила она, обнажая сколотый передний зуб.

Я скрыла недоумение и сказала, что, если она не против, мы можем поговорить прямо сейчас, пока ждем ее соседку. Меня удивило, как ясно она мыслит, но я все еще держалась начеку: раз уж администрация назначила ее в отделение для пациентов с Альцгеймером, на то наверняка были причины.

— Вы помните, почему находитесь здесь, в отделении «А»? — начала я довольно безжалостно, чтобы понимать, стоит ли тратить время. Мне не улыбалось возвращаться на следующей неделе, только чтобы встретить непонимающее лицо и крик «Вы еще кто такая?».

Госпожа Мук ответила, что сначала находилась в обычном отделении, но полгода назад ее перевели сюда, хоть она сама не поняла почему.

— Я бы сказала, у меня с мозгами все в порядке, но теперь это не мне решать, да? — прошептала она. От улыбки у нее дернулись щеки.

Все еще не избавившись от подозрений, я задала первый серьезный вопрос:

— В каких трех словах вы бы подытожили свою жизнь?

Она подошла к кровати и села. Медленно отвернулась и вперилась в стену. Ее лицо было совершенно пустым — плоским и бледным, прямо как штукатурка на стене за ней. Рот приоткрыт, глаза потемнели. Отключается, решила я, ожидая неизбежного: скоро она переведет на меня взгляд и спросит, кто я такая, что я здесь делаю.

Но взамен услышала фыркающий смех.

— А ты правда думаешь, что человек может подытожить всю свою жизнь всего в трех словах? — пробормотала она, все еще не отрываясь от стены.

Вопрос застал меня врасплох, но я изобразила спокойствие. После недолгой паузы спросила, сколько слов надо ей.

— А какими были бы твои три слова? Ты сама об этом задумывалась? — И снова она задала свой вопрос, пропустив мимо ушей мой.

Меня охватило странное напряжение. Как будто мы с бабушкой Мук вдруг вступили в войну вопросов и тот, кто ответит первым, проиграет. Я выдавила слабую улыбку — чуть приподняла уголки глаз и губ, не показывая зубы, чем обычно обезоруживаю недоверчивых дедушек. Отчасти я делала это потому, что не могла ответить. Я понятия не имела, какими будут мои три слова. Никогда не задумывалась, хотя других спрашивала постоянно. Но еще никто не спрашивал меня.

— Госпожа Мук, хотите, я поговорю о вас с администрацией? — спросила я, прячась за улыбкой профессионала, как за щитом. Я пояснила, что могу узнать насчет ее переселения, если она думает, что находится здесь по ошибке. Сказала, что наши пожилые постояльцы, кому я помогаю с некрологами, находятся в обычном отделении. Я знала, что уж от этого вопроса она так просто не отмахнется.

— Необязательно, — небрежно сказала она, снова обманув мои ожидания. — Меня устраивает и отделение «А». И в конце концов, разница невелика, правда? Ни там, ни там нам не разрешается гулять по территории в одиночку. К тому же жителям отделения «А» дается на час меньше на ежедневную прогулку в саду, людей здесь не так много, а значит, и места больше. Раньше, в обычном отделении, я жила в одной комнате сразу с тремя соседками. Здесь — только с одной. Так уединенней.

— Но вам разве не тяжело с бабушкой Сон?

Я уже слышала о ее побегах. Старшая сестра рассказала, что состояние бабушки Сон быстро ухудшается — порой она размазывает экскременты по стенам.

Я услышала очередной смешок, в этот раз тише.

— Я сама попросилась в одну комнату с ней, — сказала госпожа Мук. И опять ее ответ застиг меня врасплох.

— Почему?

— Если знаешь контекст жизни другого человека, с ним проще жить. Даже если у этого другого человека Альцгеймер. — Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза: — Ты знала, что оба ее родителя погибли во время японской оккупации[2]?

Я покачала головой, гадая, к чему она ведет. Поджала челюсть, как всегда подсознательно делала от нетерпения.

Госпожа Мук рассказала, что родные бабушки Сон в течение многих поколений были зажиточными землевладельцами. Но всего за одну ночь японцы лишили семью практически всего — конечно, под надуманным предлогом.

— Тогда это случалось сплошь и рядом, — добавила госпожа Мук просто. — К счастью, ее родителей предупредили в последнюю минуту перед тем, как ворвалась японская полиция и все перевернула. Они не успели спрятать крупные вещи, только мелочи. — Госпожа Мук взглянула на меня так, словно ожидала, что я договорю за нее. Растерявшись, я только молча смотрела в ответ. — Бабушке Сон и ее младшим сестрам пришлось глотать драгоценные камни и кольца, как можно больше и быстрее. Полиция забрала все ценное и убила родителей на месте, на глазах у детей. Но Сон надо было действовать. Некогда было лить слезы. Она стала главой семьи. В следующие дни ей пришлось копаться в дерьме, своем и младших сестричек, чтобы найти драгоценности. Теперь это было все их состояние. — Госпожа Мук заговорила иначе. Ее речь стала медленнее, сбивчивее. Лицо раскраснелось, на худой шее выступила венка.

Она сказала, что в «Золотом закате» Сон Чжэ Сун, когда Альцгеймер повернул ее время вспять, застряла в этом периоде детства — смерть родителей, воспитание младших сестер. Однажды госпожа Мук, глядя, как Сон снова размазывает фекалии, заметила, что та бормочет слова: «нефрит», «жемчужина», «рубин». Медсестры думали, это прозвища ее младших сестер. Госпожа Мук знала, что они ошибаются.

— Она не просто игралась с какашками, как другие пациенты с деменцией. Она искала драгоценности. В ее разуме, в гаснущей памяти, она — снова тринадцатилетняя девочка, которая пытается выжить.

Госпожа Мук встала и подошла к деревянному комоду. Присела и аккуратно отперла на нижнем ящике силиконовый детский замок. Достала круглую ржавую банку из-под сладостей «Фрути дропс». Положила мне в руки и жестом велела открыть.

Внутри лежал десяток блестящих игрушечных украшений из пластмассы.

— Это детские игрушки. Большие, чтобы их нельзя было проглотить. — Госпожа Мук взяла самую тяжелую игрушку, в виде овального бриллианта размером с глазное яблоко, с выгравированной Сейлор Мун. Она сияла аляповато-розовым цветом. — Я даю их бабушке Сон, когда вижу, что она опять собирается копаться в фекалиях. Говорю, что она уже нашла драгоценности. И тогда она радуется и тут же бросает свое занятие. Незачем применять силу. Можно обойтись без шприцев и драмы.

Лишившись дара речи, я уставилась на Сейлор Мун.

Потом мой взгляд переместился к комоду за спиной госпожи Мук — и наткнулся на стопку бумаги во все еще выдвинутом нижнем ящике. Рядом лежала горка разноцветных вещей, которые я не могла разглядеть на расстоянии.

— Что еще у вас в ящике? — спросила я.

Госпожа Мук впервые занервничала. Быстро вернулась и задвинула ящик.

— Ничего запрещенного, — ответила она спокойно, но в ее глазах поблескивало беспокойство.

Когда я собралась повторить вопрос, у меня на коленях заскрипела рация.

— Охрана нашла бабушку Сон, — прорвался через помехи голос старшей сестры. — Она заснула в подсобке уборщика, представляешь?

Я услышала издалека торопливые шаги — видимо, кто-то уже нес госпожу Сон к ней в комнату.

Я перевела взгляд на госпожу Мук:

— Мы сможем еще встретиться?

Мне нравилось в саду космей, даже когда там не было цветов. Я любила гулять под солнцем, вдали от запаха «Клорокса» и старой мочи, пронизывающего каждый уголок жилых комнат и коридоров в доме престарелых. К тому же у солнца есть волшебная сила: иногда отчаяние, что разверзалось у моих ног по ночам, робело тревожить меня при свете дня.

Госпожа Мук тоже в свете солнца казалась другой. День стоял сухой, безветренный. Солнце — пылающее око посреди кислотно-синего неба. Госпожа Мук появилась в инвалидной коляске — ее прикатила госпожа Ток Ко, самая пожилая медсестра из отделения «А».

— У вас полтора часа, а потом бабушке Мук надо принимать ванну, — сказала Ток Ко, взглянув на нас с неприкрытой враждебностью, и вернулась в дом.

Солнце слепило так, что резало глаза. Госпожа Мук прищурилась, приложила ладонь козырьком ко лбу. Со слезящимися глазами она выглядела беспомощной и изможденной, как почти все пациенты отделения «А». На солнце, в отличие от флуоресцентных ламп, ее волосы и белый халат казались даже белее. Сидя так без движения, она больше напоминала гипсовую статуэтку, чем живого человека.

Но стоило ей открыть рот и заговорить, как она сразу стала прежней собой.

— Не терпится обо мне написать, да? — спросила она, и уголок ее рта чуть приподнялся.

Как ни странно, в ее старческом лице я вдруг увидела озорного мальчишку.

— Не терпится послушать, что вы расскажете. О том, чтобы записывать, я пока не думала. — Что было чистой правдой.

Госпожа Мук словно смаковала тишину перед тем, как приступить к своей истории. В эти секунды ее чахлое тело как будто всосало воздух вокруг. А пока она говорила, я гадала, что же меня привлекало к ее словам. Это не было очевидным. Говорила она в основном медленно, всегда — тихо. И все-таки она была из тех, кого люди слушают внимательно, редко перебивают. Полная моя противоположность. Мне не повезло родиться с такой харизмой. По словам моего мужа, я та, кто легко подчиняется другим. Та, кого слишком легко впечатлить и обмануть.

Именно такой, обманутой, я себя и чувствовала в течение нашей беседы. Хотя начало ее истории и завораживало, оно пестрило невероятными событиями. На вопрос о возрасте она ответила, что ей послезавтра будет сто. Но она никак не могла быть настолько старой. Я бы не дала ей больше восьмидесяти семи. В «Золотом закате» я насмотрелась на дряхлых стариков векового возраста, но никто не говорил так едко и задорно, как она.

Я не понимала, как быть. Злиться, что меня приняли за дурочку, способную поверить в такую ерунду? Оставаться спокойной, как журналистка, и пытаться найти логику в нелогичной ситуации? Или просто увлеченно наблюдать за этим театром абсурда? Я неуверенно остановилась на последнем и слушала, борясь с желанием забросать ее вопросами.

Она сказала, что за жизнь сменила три гражданства:

— Я родилась японкой, жила в Северной Корее, а умираю южнокореянкой.

Ее поколение родилось при японском колониальном правлении, поэтому формально госпожу Мук можно было назвать японкой. Но вот «жила в Северной Корее» уже не лезло ни в какие ворота. Я спросила, когда она сбежала в Южную, не во время ли Корейской войны, а она ответила, что получила гражданство только после того, как поседела.

— Всю жизнь я провела в Пхеньяне, — добавила она небрежно, словно это самый обычный город, куда может наведаться любой, когда захочется.

Одна моя половина с сомнением приподняла бровь, но вторая половина кивнула. Этот факт из предыстории госпожи Мук объяснял хотя бы одну ее тайну: акцент. В ее речи, хоть и слабо, чувствовалась уникальная интонация, которая в неожиданных местах то поднималась, то опускалась, — акцент одновременно и простой, и напевный. Я предположила, что это поблекшая версия акцента Канвондо[3], но точно определить не могла.

— Япония. Северная Корея. Южная Корея, — повторила за ней я. — Вот у вас уже три главные идеи для некролога. Не думаете, что они описывают вашу драматичную жизнь? — спросила я с напускной улыбкой.

— И почему ты так держишься за свои три идеи? — спросила она, чуть склонив голову набок, будто ворона. — Что, это какое-то священное число?

Я неловко пожала плечами и покачала головой:

— Это практично, только и всего. Одно или два слова слишком ограничивают, а, скажем, сразу девять — уже много, отбивает желание размышлять. Три — прекрасное число для всех. — Госпожа Мук, резко дернув головой, отвернулась, как голубь:

— Ха. — Звук между смехом и фырканьем.

Теперь она смотрела прямо на медово-золотой свет, падающий в сад космей под углом, и ей пришлось прищуриться.

— Тогда восемь, — объявила она.

— Что?

— Восемь. Назову тебе восемь слов. Сойдемся на этом. Ты сама сказала, что девять — слишком много, а мне слишком мало трех. Значит, восемь. Считай это знаком уважения к твоему методу, госпожа Писательница. — Она повернулась ко мне и подмигнула. Хоть это больше напоминало нервный тик.

— Ну и какие ваши восемь слов, госпожа Мук? — спросила я, заметив, что на ее лицо вернулась кривая лукавая усмешка.

— Рабыня. Беглянка. Убийца. Террористка. Шпионка. Любовница. И Мать.

Я сидела молча. Увидела, как ее глаза загораются, будто рождественская елка — она пришла в восторг оттого, что сразила меня наповал, и ей не терпелось услышать мою реакцию.

— Это семь слов. Не восемь, — ответила я.

— Значит, и правда слушаешь, — сказала она, и ее озорная улыбка стала еще шире.

Она спросила, какую историю я хочу послушать больше всего, и я ответила:

— Убийца.

Госпожа Мук рассмеялась. Удивительно, сказала она, я не похожа на ту, кто с ходу выберет убийцу. Она-то думала, я первым делом схвачусь за любовницу или мать.

Я ответила, что она во мне ошиблась.

— Так кого вы убили? — спросила я.

Она поцокала языком:

— Не так быстро.