Даже обычная свадьба привлекает самых разнообразных гостей — приходят родные и друзья, любители поесть на дармовщину и досужие зеваки.

Но эта свадьба не была обычной. Кроме традиционных гостей, многие явились в Жабинск лишь для того, чтобы увидеть святого Ребе, деда невесты.

Это были хасиды, его ученики.

Хасид — ничто без своего Ребе, как парус — ничто без ветра и тесто — ничто без печи. Святость Ребе несет в себе частичку души всех и каждого из посвященных, и по этой причине хасид никогда не может быть полностью самим собой вдали от своего Ребе.

Поэтому они и добирались из мест неблизких и вовсе дальних, кто как мог — на поезде, в телеге, на осле, а то и пешком, сбивая ноги, — чтобы быть поближе к святому Ребе. Уж такой благоприятный случай — свадьба; говорили, Ребе сам совершит обряд, протянет свою праведную руку и свяжет свадебным шнуром жениха и невесту, стоящих под хупой.

И это событие нельзя было пропустить.

Их прибывало все больше и больше, пока весь Жабинск не наводнили потертые черные сюртуки и длинные всклокоченные бороды. На улицах и в переулках, на каждом углу, люди не сговариваясь собирались для молитвы, отовсюду доносились тихие речи мистиков и медитативные напевы. Постоялые дворы, трактиры, даже сдаваемые внаем комнаты были набиты до отказа: трое, четверо, а то и пятеро молодых людей делили одну тесную комнатушку. А те, у кого не было возможности найти жилье, с наступлением темноты устраивались на ночлег в любых укрытиях: прямо на рыночной площади — под пустыми прилавками, у коновязи, в загонах для скота. Ешива сделалась временным приютом для собраний: там хасиды отдыхали, молились, пели и засыпали в любом углу. Даже на исходе ночи в ешиве появлялись припозднившиеся паломники, и вновь начинались разговоры, по кругу переходили бутылки, раздавались возгласы «Лехаим!», хасиды хлопали в ладоши и пели ставу Предвечному.

Глубокой ночью повалил снег. Поток пришлых стал иссякать. Бородатые постояльцы ешивы начали клевать носом, и раздраженное шиканье слышалось чаще, чем пение или молитва, — в конце концов, сон есть сон.

Оттого последним бодрствующим хасидам — четверым молодым друзьям, которых звали Фишл, Мендл, Велвл и Рувен, пришлось выйти на воздух. Когда наступила полночь, они стояли на улице — смеялись, болтали, притоптывали от холода.

От православной церкви на холме донесся перезвон колоколов, и хасиды замолчали, прислушиваясь.

Это был долгий и радостный день. Юноши были возбуждены и полны ожиданий, а ходящие по кругу бутылка водки и трубка табаку никак не способствовали трезвости мыслей.

И все же в замирающем звоне колоколов Они расслышали шаги по снегу. И на дороге, ведущей в город, увидели последнего запоздалого путника. Молодого человека в длинном черном плаще. Чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз.

— Сюда, путник! — закричал Фишл. — Иди к нам! Темный незнакомец остановился посреди улицы.

Мендл разогнал облачко дыма и, едва ворочая языком, позвал:

— Эй, друг, иди к нам!

— Да-да, присоединяйся, друг! — помахал ему Фишл.

Незнакомец повернул к кружку хасидов.

— Добро пожаловать! — сказал Фишл.

Темный незнакомец уже и позабыл, когда в последний раз кто-то был ему рад. У него защипало в носу, это было странное чувство — печаль не печаль…

Заплетающимся языком Фишл представил друзей:

— Это Рувен, вон тот с трубкой — Мендл, тот, что поет безостановочно, — Велвл, а я Фишл. А тебя как звать?

Четыре пары веселых глаз уставились на незнакомца.

— Это зависит от того, кто спрашивает.

Хасиды расхохотались.

Между тем это была чистая правда: сторож из церкви на холме назвал бы его иначе, чем эти хасиды.

— Ну и хорошо, — отозвался Фишл. — Всем нам иногда хочется убежать от прошлого. Но тебе не о чем тревожиться. Ты среди друзей.

Темный незнакомец знал, что такое друг, но никогда в его присутствии этим словом так щедро не разбрасывались.

— Откуда ты, друг? — спросил Мендл.

Вот опять. Они что, издеваются?

— Я странствую из одного места в другое, но мой дом всегда со мной.

— Вполне тебя понимаю, — кивнул Рувен. — Я сам пару лет провел в странствиях и знаю, что со временем сама дорога становится домом.

Остальные согласно закивали.

— Послушай, друг, — заявил Фишл, — если тебя тяготит что-то из прошлого, если ты в тоске — тебе надо увидеться с Ребе.

— Да, обязательно, — подтвердил Рувен. — Ребе невероятно мудр. А какие чудеса он творит! Я знал паломника, который шел три дня, чтобы вместе с Ребе один раз прочесть таханун, а вернувшись домой, обнаружил: все его куры начали нести яйца с золотыми монетами вместо желтка.

— Это еще что! — перебил его Фишл. — Мой двоюродный брат с женой все никак не могли зачать ребенка. Брат пришел к Ребе. Не успел он и слова вымолвить, как Ребе взглянул на него, начертал стих из псалма, сложил листок и велел положить жене под подушку. И что вы думаете? Через девять месяцев она родила тройню. Тройню!

— Да, Ребе может все это и даже больше, — подтвердил Мендл. — Молясь и размышляя, он преодолевает путь от Жабинска до Небесного Храма меньше чем за час. И все же величайший его дар — подтолкнуть человека к самопознанию. Поговори со святым Ребе хоть пять минут, и ты такое узнаешь о себе самом, что это изменит всю твою жизнь. Со мной именно так и случилось.

Снег заваливал холодные камни, а темного незнакомца одолевали тяжелые мысли.

Он вымотан и обессилен. Что может дать ему Ребе?

— Ты должен с ним увидеться, — сказал Фишл.

— Хорошо бы, — вздохнул Мендл. Он единственный из четверки жил близко от Ребе и нередко его видел. — Но Ребе давно уже не встречается с кем-то наедине.

— Неужели хворает, упаси Господь? — спросил Рувен.

— О нет! Но вы же слышали о кончине его жены Фрумы-Ривки три года назад?

— Я хорошо это помню, — отозвался незнакомец.

— Мы думали, Ребе будет горевать год, ну, может, два, а потом вернется к обычной жизни. Но надежды на это все меньше и меньше. Он уже не появляется на людях, разве что на молитве. Мало ест. После утренней молитвы остается сидеть на том же месте и погружается в долгие размышления, пока не наступает время дневной молитвы. Он худеет и бледнеет, худеет и бледнеет.

На одно мгновенье холодный ночной мрак непосильной тяжестью лег на плечи хасидов.

— Но самые стойкие не расстались с надеждой, — продолжал Мендл. — Утром пятая, младшая внучка Ребе выходит замуж. Священная радость от этого события поможет нам вернуть Ребе. И мы обязаны взращивать эту радость, не дать погаснуть этой искре!

— Да! — сказал Фишл.

— Да! — сказал Рувен.

Мендл повернулся к Велвлу.

— Что-то больно заунывная у тебя мелодия, тоску наводит, — сказал он. — Давайте спляшем, спляшем от души!

И, сунув Рувену свою глиняную трубку, он стал напевать и хлопать в ладоши.

Остальные радостно присоединились, закружились; они вскидывали ноги и воздевали руки, пели и пританцовывали, их вдохновляло все, и главным образом водка.

Темный незнакомец стоял как столб чуть поодаль, и на голову ему падал снег. В суматохе бутылка с водкой как-то очутилась у него в руках.

Раскрасневшийся Фишл оглянулся через плечо и заметил это. Он разразился громким хохотом, который отозвался возмущенным шиканьем из пяти окон.

— Лехаим, друг мой, лехаим!

И Фишл жестом показал, как опрокидывает бутылку.

Давненько никто не предлагал Темному Вестнику выпить, и он не сразу сообразил, как это делается.

Глотнул, поперхнулся — и улыбнулся. Напиток вызывал странное чувство — печаль не печаль…

— Лехаим! — произнес Ангел Смерти.

За жизнь!

*

Блюма резко опустила голову и отступила назад, смешавшись с толпой демонов.

Что-то явно было не так.

Она подняла глаза и увидела: Йегуда-Лейб сосредоточенно вглядывается в толпу.

Он точно что-то заметил. Но, по счастью, кажется, не понял, что именно.

Велиал выступил вперед.

— Владыка Маммон! Какой приятный сюрприз! Мы не ожидали тебя здесь увидеть.

— А, Велиал, — взмахом руки Маммон приказал Йегуде-Лейбу остановиться. — Боюсь, твое присутствие не стало для меня таким уж сюрпризом.

Подразумевалось — приятным сюрпризом.

Велиал оскалился.

— Я щедро трачу свое время, не то что некоторые.

— О да. Почти так же щедро, как чужие деньги, — съехидничал Маммон.

По толпе пробежал возбужденный шепоток. Поговаривали, Велиал прилично Маммону задолжал.

— Послушай, на вечеринках не принято обсуждать такие вопросы. Если бы тебя хоть раз пригласили, ты бы об этом знал.

Маммон демонстративно зевнул.

— Не умничай, Велиал. Впрочем, не спорю: я слишком часто занят серьезными делами, мне не до вечеринок. Даже сегодня я не могу остаться надолго. Боюсь, я тут просто проездом.

Велиал самодовольно ухмыльнулся, показав зубы.

— Просто проездом? И сразу понял, что шансы невелики?

Маммон изобразил недоумение.

— Шансы невелики? В смысле? Я в азартные игры не играю. А уж если ввязываюсь в игру, то играю наверняка.

— Азазель поставил на ворота охрану. Неужели ты надеешься поутру первым добраться до Ребе? — насмешливо фыркнул Велиал. — Даже ты не настолько самонадеян.

Маммон прижал руку к груди и с притворной скромностью склонил голову.

— Конечно же, нет, — и добавил после паузы: — Я обскачу его сегодня вечером.

Торжествующий гогот Велиала резко оборвался.

Толпа демонов заволновалась, и Велиал с трудом перекричал шум:

— И как же ты, интересно, собираешься пробраться в мир живых без приглашения смертного?

Маммон хохотнул, наклонился к Велиалу и со всей возможной снисходительностью сообщил:

— А мне не нужно приглашение.

— Это еще почему? — растерялся Велиал.

— Да потому что у меня есть свой собственный смертный.

Толпа зашумела громче. Живой смертный был огромной ценностью — самой большой ценностью, которую может раздобыть демон, и все вокруг стали строить догадки, вытягивая шеи, чтобы получше разглядеть, кто же это.

Через мгновенье она услышала, как ее имя передается из уст в уста.

«Блюма…»

Слух распространился быстро: на кладбище появилась живая девочка. Должно быть, именно о ней говорит Маммон.

«Блюма», — звучало повсюду. «Блюма…», «Блюма…»

Ей нельзя здесь оставаться.

Медленно, не поднимая головы, Блюма стала пробираться к выходу из шатра.

В центре гудящей толпы Маммон махнул рукой.

— Вперед, парень!

И Йегуда-Лейб не задумываясь покатил коляску к тяжелым железным воротам.

Казалось, он всю жизнь только и делал, что толкал, толкал, толкал кресло на колесах по плотному грязному снегу, лавируя между надгробиями. Казалось, он никогда и не знал ничего другого.

Но нет. Знал.

Он видел ее в толпе — это он знал твердо.

Она была какая-то не такая, перекошенная, что ли, как ботинок, надетый не на ту ногу. Но это была она.

Только кто?

Подножка из ногтей Йегуды-Лейба лязгнула о железные ворота.

Толчок — и ворота со скрипом распахнулись.

Повисло тяжелое молчание.

Опасная штука — пытаться пройти в мир живых: если что-то пойдет не так, демон может погибнуть, навек исчезнуть.

Внезапно Йегуда-Лейб перестал толкать коляску и оглянулся.

Он словно спал, спал целую вечность, и вдруг что-то его разбудило: свежий и чистый запах — льняная простыня на ветру, легкий дымок очага.

Маммон нервно прокашлялся.

— Ну же, парень, давай, — пробурчал он сквозь стиснутые зубы.

Но Йегуда-Лейб уже вспомнил.

— Вперед! — уже громче повторил Маммон, нахмурившись.

…Как он мог забыть?

— Эй! Давай живее, а не то…

Сборище демонов замерло в молчании, и когда Йегуда-Лейб заговорил, его расслышали все.

— Блюма? — спросил он.

Его зоркие глаза, казалось, видели девочку насквозь, несмотря на ее новое призрачное лицо.

Медленно все головы на кладбище повернулись к Блюме.

— Вперед! Живо! — прорычал Маммон.

Йегуда-Лейб резко вытолкнул маленького демона за ворота, в мир живых.

Толпа волновалась все больше и больше — как-никак это было настоящее чудо.

Когда коляска торжествующего Маммона загрохотала по булыжной мостовой Жабинска, каждый демон понял: это чудо совершилось благодаря человеческому ребенку.

Но тут — прямо тут — имеется еще один.

Блюма.

*

После она не могла вспомнить, кто первым сорвался с места — она или кто-то из демонов.

Она запомнила лишь бег.

Щелкающие зубы, жадные лапы, острые когти, крик, визг, вопли, проклятья — она должна выбраться, как можно скорее выбраться, должна убежать, и она петляла, перепрыгивала через могильные камни, а демоны тянулись к ней, хватали, вцеплялись в волосы, тянули назад, она уворачивалась, но им не было конца, их руки были всюду, она ускользала, но за поворотом их было еще больше, и еще, и еще, всюду таращились страшные кривые рожи на чудовищных телах, горящие глаза, зубища, огромные пасти, когти, колючие ядовитые хвосты, вот впереди уже видны ворота, если она пробьется, там ее уже не догнать, но она устала, ноги слабеют, нет сил сопротивляться, бесчисленные руки хватают, тянут в разные стороны, она пинает их, брыкается, вырывается, она уверена — ее разорвут на части, горло пересохло и болит, она слышит собственный крик, изо всех сил отталкивается от надгробия, — и вот она по ту сторону тяжелых железных ворот, теплый шелковистый свет шумного шатра исчез, ее принимает лихая снежная жабинская полночь.

С этой стороны — со стороны смертных — не было видно ни шатра, ни толпы демонов. Лишь пустое заснеженное кладбище на окраине сонного городка.

Но когда Блюма проскакивала ворота, чьи-то холодные липкие пальцы обхватили ее лодыжку. Какая-то тварь — цепкая, злобная, рычащая — схватила ее за ногу. Блюма упала на холодные камни, тварь вцепилась в ногу, глаза бешено горели. Она изо всех сил стукнула по страшной голове раз, еще раз, и тварь с визгом отстала.

Отскочив подальше от длинных рук, Блюма в страхе наблюдала, как бес начал осознавать, во что вляпался: его поймали на полдороге.

Оцепенев от ужаса, он смотрел вниз, на свои ноги. Однако ног не было. Беса словно разрезало пополам на границе кладбища.

Он застыл в отчаянии. Блюма слышала его хриплое дыхание, эхом отдававшееся в ночи.

А потом бес вспыхнул, да так ярко, что девочка зажмурилась. Он горел и вопил во всю глотку, отчего в соседних домах начали отдергивать занавески.

Но не опасность, что ее обнаружат, заставила Блюму броситься бежать. Вопли, жуткие вопли. Она не могла их вынести.

Блюма бежала все дальше и дальше, в самую глубь спящего городка, и крики становились все тише.

Жабинск был гораздо больше Тупика — высокие кирпичные дома, застекленные витрины, и она почти сразу перестала ориентироваться.

Вскоре вопли беса растворились в снежной тишине. Блюма замедлила бег, потом перешла на шаг.

Занесенные снегом улицы затихли; на что-то негромко жаловался ветер, словно тоже хотел домой.

Блюма крадучись пробиралась по улицам, она даже дышать старалась потише. Казалось неправильным нарушать безмолвие ночи.

— Блюююююмаааа…

Зов прятался в жалобах ветра, как промерзшая земля в снегу.

— Блюююююмаааа…

Она непроизвольно ускорила шаг. Нет, не побежала. Незачем было. За ней никто не гнался. Никто.

— Блюююююмаааа…

Чтобы сбить звук со следа, Блюма свернула за угол — на широкую торговую улицу, вымощенную булыжником, — и тут же, споткнувшись, отпрянула. Из каждого оконного стекла ей подмигивало туманное отражение незнакомой девочки.

— Блюююююмаааа…

Сомнений нет. Кто-то звал ее. И куда бы она ни шла, зов раздавался все громче.

Больше она не могла бежать — сил не осталось, ноги ослабли и подкашивались при каждом шаге.

— Блюююююмаааа… — пел ветер.

И тут она увидала вдалеке, в узком темном проулке, безошибочно узнаваемую фигуру женщины в белом.

Лилит.