Внучке Ребе не спалось.

Завтра свадьба, самый главный день в ее жизни, и люди — много-премного людей — съехались отовсюду, чтобы посмотреть, как она выходит замуж.

Она их наверняка разочарует.

Вдруг она споткнется? Скажет что-нибудь не то? Начнутся перешептывания: «Я так и знал…»

Она ворочалась с боку на бок. Смотрела в окно, где в хмуром ночном небе кружились снежные хлопья.

А вдруг она не понравится жениху? Он все равно согласится жениться? Лучше бы сразу отказался, это не так стыдно, как если свадьбу отменят в последнюю минуту, под хулой, на глазах у всех. А если он женится, только чтобы пощадить ее чувства, — что тогда? Будет с ней суров? Разведется?

А еще вопрос — как она сама к нему относится?

Она много слышала о женихе — говорят, он славный молодой человек, сын раввина. Подходящий. Но годится ли он ей в мужья, решали другие люди, не она. Да она и не понимает, как, собственно, определить, хорош он или не хорош.

Внучка Ребе закрыла глаза — в сотый раз за ночь. Нужно отдохнуть. Не выспавшись, нельзя принимать важные решения.

Но каждый раз, закрыв глаза, она видела дедушку.

Своего деда.

Ребе.

Он стоит перед хулой. Ждет ее.

Ждет.

Пожалуй, именно дедушки она больше всего и боялась. В его взгляде светилась святость, и от этого бывало неуютно. Он был добр к ней в те редкие минуты, которые мог уделить ей, но под его взглядом — а он смотрел прямо в душу — она чувствовала себя беззащитной, как открытая книга, чьи страницы листает ветер.

Что он подумает? Достаточно ли она хороша?

Ничего не поделаешь. Заснуть не удастся.

Вздохнув, внучка Ребе открыла глаза. Пока она лежала с закрытыми глазами, снаружи за окном уселась серая кошка. Странно: третий этаж все-таки, а узкий карниз — не самое удобное место для отдыха, особенно в такую ненастную ночь.

Внучка Ребе моргнула раз, другой.

Кошка пристально смотрела на нее через окно.

Внучке Ребе стало не по себе. Чего кошка от нее хочет?

И тут кошка, словно мурлыча, совершенно отчетливо произнесла ее имя:

— Рохл.

Рохл, внучка Ребе, села на постели.

*

Маммон был не в настроении.

— Безобразие! — злился он. — Ты загубил весь эффект! Дурень. Теперь все будут говорить только об этой девчонке.

Его возмущенный голосок дрожал и срывался на каждом камне, на который натыкалась коляска.

— Ты у меня дождешься! Вот вернемся в Сокровищницу — пожалеешь, что на свет родился.

В голове у Йегуды-Лейба все плыло; как он ни старался собраться с мыслями, ничего не получалось. Он словно скользил по бескрайнему и бурному ночному морю и как только узнавал что-то — человека, место или даже мысль, они с плеском уплывали в темное беспамятство.

Где он? Куда идет? Кто этот мелкий злобный человечек, сидящий перед ним?

Холодный ветер яростно кружил по улицам Жабинска, задувал за воротник. Йегуда-Лейб хотел плотнее запахнуть пальтишко, но не мог даже пальцем шевельнуть.

Шарф. Если бы он только не забыл шарф.

Но нет же, он вовсе его не забыл. Он ведь возвращался за шарфом.

Где это было?

Что случилось?

— Ну? — спросил Маммон. — И где он?

Йегуда-Лейб не сразу понял, что коротышка обращается к нему.

— А? — Йегуда-Лейб остановил коляску.

— Ребе, — прошипел Маммон. — Где Ребе?

Йегуда-Лейб наморщил лоб. Дома, в Тупике, он знал бы, где найти их раввина. Но раввин из местечковой общины — это совсем не то же самое, что таинственный святой Ребе.

— Где мы? — спросил Йегуда-Лейб.

Маммон со вздохом привстал и обернулся.

— Это Жабинск, парень. Мы в Жабинске. И ты должен доставить меня к этому чудотворцу Ребе, чтобы я наложил на него лапу раньше, чем эти надутые идиоты с кладбища догадаются, как сюда попасть.

Он раздраженно плюхнулся на свое место.

Йегуда-Лейб на мгновение застыл. В затуманенном мозгу стали вырисовываться неясные картины, одна ужаснее другой.

Жабинск. Ребе-чудотворец.

Ему самому не помешало бы чудо.

Только вот какое?

— Ну! — прикрикнул Маммон.

И Йегуда-Лейб, тоже вздохнув, свернул в первый попавшийся переулок и покатил коляску дальше.

— Так-то лучше, — хмыкнул Маммон.

Йегуда-Лейб думал об одном: какое же чудо ему нужно?

Жабинск.

Дорога в Жабинск.

Что-то случилось по дороге в Жабинск.

А здесь все такое странное. Булыжники под ногами твердые и неподвижные, ни один камешек не меняется местами с соседним.

Значит, не сон.

Думай!

Дорога в Жабинск.

Как он очутился на дороге в Жабинск?

Там был другой, глупый мальчик на повозке, и еще ослик. И предупреждение — вот только о чем?

Так дело не пойдет. Ему нужно что-то надежное, какая-то зацепка, ориентир, чтобы вспомнить.

…И внезапно, как свет маяка в темноте, — она.

Блюма, стоящая в проеме двери. Блюма, дочь пекаря. Она дала ему халу, и эта хала до сих пор лежит у него в котомке.

Потому что ему надо было уходить.

Потому что за ним кто-то гнался.

И поймал его.

Вмиг все вернулось — Сокровищница, Маммон, марш Армии мертвецов, холодный лес, превратившийся в кладбище.

Словно сверкающая комета вылетела из темноты и, теплая и мерцающая, приземлилась прямо в карман.

Отец.

Бедный отец.

Грозный отец.

Вот что за чудо ему нужно.

— Сколько еще ехать? — рявкнул древний демон из коляски.

— Недолго, — ответил Йегуда-Лейб.

Он по-прежнему понятия не имел, куда направляется, но кажется, это был правдивый ответ.

— Совсем недолго.

*

Вечером, накануне свадьбы младшей внучки, Ребе рано удалился на отдых. Родители жениха настояли, чтобы пригласить на свадьбу всех-всех-всех. Это было, конечно же, небезопасно в духовном плане, но все же менее опасно, чем отозвать уже сделанное приглашение. В результате Жабинск чуть не лопался от гостей, хасидов, потусторонних существ всех видов и сортов, и даже для Ребе это было слишком.

Представьте, что вы сидите в зале ожидания на людном вокзале. Вокруг вас — сотни разговоров на сотне языков. Звонки. Свистки. Прибывают и отъезжают поезда, громыхая и пыхтя в клубах пара.

А теперь вообразите, что вы музыкант с чрезвычайно тонким слухом. Каждый из этих звуков, каждая пронзительная нота — в стуке двигателей, свисте паровозных гудков, визге колес, тембре голоса пассажиров, не говоря уже о словах и интонациях, — отчетливо слышна, различима и неотвратима.

Нечто подобное и ощущал сейчас Ребе. Каждая душа в городке и даже в пригородах, верящая в чудеса, взывала к Ребе, и он ясно слышал этот безмолвный крик: «Помоги мне!»

Эта какофония изматывала Ребе. Вот он и удалился на отдых сразу после вечерней молитвы.

Надо сказать, Ребе старательно скрывал, что после смерти жены уже три года не может спать. Это усложняло жизнь: бессонница подрывала силы, мешала сосредоточиться. Ребе, однако, скоро понял, что от борьбы с бессонницей устает сильнее, чем от самой бессонницы. Поэтому с наступлением темноты он удалялся в спальню, надевал белый праздничный китл и, накинув талес, погружался в молитвенные размышления.

Раз уж ему не удавалось заснуть, он мог хотя бы на время выйти из тела.

В юности для того, чтобы утишить разум и освободить дух, требовалось время. Теперь, после многолетней практики, все получалось само собой.

Едва Ребе прикрывал глаза, как его душа воспаряла. Он видел самого себя сверху — белое облачение, молитвенное покрывало, длинную седую бороду, а потом — всегда с уколом тоски — свою полупустую спальню. Медленно, как облачко дыма, он продолжал подниматься; он видел весь дом: за дверью спальни на втором этаже клевал носом хасид, готовый прибежать по первому зову, а ниже, в маленьком святилище, покоились в ковчеге свитки Торы. Ребе поднимался все выше и выше, все дальше и дальше, пока очертания городка внизу не таяли в ночном мраке и оставалось лишь сияние множества душ, подобное бескрайнему созвездию свечей. С самой верхней точки своего полета Ребе наблюдал, как исчезают темные промежутки и свет становится Единым.

Чудесное, священное видение!

Но нынче вечером Ребе решил не подниматься так высоко — слишком уж он устал.

Сегодня Жабинск был не таким, как обычно. Много, очень много душ в городе, гораздо больше, чем всегда. Они ютились по углам и комнатушкам, скотным дворам и конюшням, они спали где придется. Один восторженный молодой хасид прикорнул у дверей дома напротив — надеялся, видно, поймать взгляд Ребе.

Но не эти новые огни заставили Ребе прервать молитву и выйти из дому в морозную снежную ночь. Пришлось выйти, потому что он увидел, как в доме внучки скопище серых крадущихся теней гонит ослепительный белый свет в наползающую тьму.

*

— Друзья!

Молодой хасид выскочил из-за угла и побежал по улице к ешиве, выкрикивая на ходу:

— Друзья!

Но хасиды и не подумали прервать танец.

Молодой хасид подбежал к ним.

— Друзья! — выкрикнул он снова.

Пел лишь один из группы — в плаще чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз. Он стоял в центре круга и бил в ладоши; мерные хлопки костлявых ладоней действовали завораживающе. Большая и совершенно пустая бутылка у его ног наполовину ушла под снег.

— Друзья, — выпалил молодой хасид, — Ребе вышел из дому!

Пьяный хасид в центре круга замолчал и устремил на говорящего холодный взгляд. Но с ритма не сбился.

— Ребе? — переспросил он.

Танцоры все так же кружились в вихре танца и притоптывали в ритме его ладоней.

— Да, — подтвердил молодой.

Тут что-то пошло не так.

Ладони темного хасида сбились с ритма — как последние удары сердца, как замирающее тиканье часов.

— Где Ребе? Можешь отвести меня к нему? — язык у темного хасида заплетался.

Танцоры… что-то в их глазах. Что-то безумное. Пугающее.

Молодой хасид осознал, что дышит в том же темном ритме.

Вдох-выдох, вдох-выдох…

Хлопок, еще хлопок…

И внезапно — так же легко, как соскальзывают в сон, — его ноги затанцевали. Раз-два, раз-два…

Было в этом нечто жуткое.

Танец был сладостен, слаще всего на свете. Страшно подумать, что случится, когда он закончится.

Весь мир сосредоточился в хлопках костлявых ладоней.

— Идем, — позвал темный хасид. — Веди нас к святому Ребе.

*

— Лилит? — удивилась Блюма.

Ответ прозвучал тихо, но внятно, словно бледная женщина шептала ей на ухо.

— Иди сюда, — поманила Лилит с дальнего конца проулка.

Проход был длинный и узкий, по краям заваленный снегом, и идти пришлось дольше, чем можно было ожидать.

— Блюма, — спросила Лилит, — что ты тут делаешь?

Услышав свое имя, Блюма вздрогнула, словно ее ткнули сзади в шею холодной железкой.

— Вы позвали, и я пришла.

Лилит нахмурилась.

— Я не звала тебя.

Блюма хотела заспорить, закричать — звала же, точно звала, — но остановилась; если Лилит снова станет отрицать, придется задуматься, кто (или что) еще мог окликнуть ее по имени. А вот над этим задумываться совершенно не хотелось.

— Ты встревожена, — сказала Лилит. — Чем?

Вопрос был настолько глуп, что Блюма просто прошла мимо Лилит, словно та была не более чем досадной помехой.

— Блюма!

Девочка мельком глянула на пустой участок земли, где они стояли. Со всех сторон — высокие кирпичные стены. Кое-где из-под толстого слоя снега пробиваются сухие стебли нескошенной травы. Что это за место?

— Блюма, — раздалось позади, и та вздрогнула.

Она уже возненавидела это слово, его неотвратимое звучание, она чувствовала себя в ловушке и мечтала избавиться от своего имени.

— Что тебя тревожит?

Горячая волна гнева поднялась у девочки в груди.

— А вы куда делись? Обещали помочь, а потом просто исчезли.

Лилит поморщилась.

— И что же с тобой случилось?

Блюма хотела все рассказать, но побоялась, что разговоры вернут ее туда, где были оскаленные рожи, горящие глаза, цепкие пальцы, которые хватали ее и тянули…

Лилит смотрела холодно и жестко.

— Я понимаю.

Это одновременно и утешило, и рассердило Блюму: ей отчаянно хотелось понимания, но не верилось, что это возможно.

Она протянула руку.

— Ложка. Верните мне ложку.

— Зачем? — удивилась Лилит.

Блюма постаралась сосредоточиться. Она хочет одного — чтобы ее оставили в покое. Люди из Тупика, нечисть с кладбища, но прежде всего — Тьма, что подкрадывается в самом конце.

— Мое имя, — сказала она. — Кто-то окликает меня по имени.

— А… — протянула Лилит.

— Я хочу избавиться от него. Отдайте ложку.

Лилит со вздохом опустила руку в карман. И заколебалась.

Блюма снова разозлилась.

— Чего вы медлите? Она моя! Отдавайте!

— Хорошо, — Лилит извлекла из кармана ложку. — Но как ты собираешься это сделать?

Блюма сжала губы.

— Я сделаю то же самое, что с лицом.

Она взяла ложку и заглянула в нее. Никого.

— Ну и как ты положишь в ложку свое имя? — поинтересовалась Лилит.

Отражение было холодным — падающий снег и толстый слой облаков, закрывающих звезды.

— Может, так… — Девочка поднесла ложку к губам и выдохнула: — Блюма.

Но, еще не перевернув ложку, она поняла: это не сработает.

— Нет, — покачала головой Лилит. — То, что ты хочешь изменить, не просто звук, это глубже, понимаешь? Оно связано с тобой, сцеплено, как веревочка с колокольчиком.

Блюма кивнула. Все правильно.

— Встань сюда, на мое место.

Лилит положила руку девочке на плечо. Рука была ледяной, холод ощущался даже через толстую кофту.

— Подними ложку и смотри через плечо; скоро ты увидишь, как идешь по проулку, и когда ты себя узнаешь…

— Тогда я назову свое имя!

— Именно, — улыбнулась Лилит. — Умница.

Внезапно до Блюмы дошло.

— А как вы вообще сюда попали? Вы же не можете входить в город.

— Верно, — кивнула Лилит. — Соображаешь. Ты права, я не могу без приглашения попасть в мир смертных. Но ты ведь уже знаешь, что есть места, принадлежащие и живым, и мертвым.

Блюма удивилась. Поблизости не было могил, склепов или надгробных камней.

— Разве это кладбище?

У Лилит дрогнули губы.

— Бывает, что умирают тайком. И хоронят в одиночку. Не на всякой могиле стоит памятник.

Медленно, как деревянной ложкой мешают остывшую похлебку, ветер кружил меж четырьмя кирпичными стенами второго жабинского кладбища.

— Тайное кладбище, — вырвалось у Блюмы.

— Забытое, — отозвалась Лилит. И добавила с горечью: — Людям вообще свойственно забывать.

— Вы тоже умница, — сказала Блюма.

Лилит хмыкнула.

— Думаешь?

— Это кладбище ближе к центру, — заметила Блюма. — Ближе к Ребе.

— А, — махнула рукой Лилит. — Мне нет дела до Ребе.

Блюма удивилась.

— Правда? Все же охотятся за ним.

— Я не такая, как все.

— В каком смысле?

Глаза Лилит сузились.

— Ты видела их, Блюма. Они гоняются за выгодой, жаждут стать самыми богатыми, сильными, могущественными. Им нужен Ребе, потому что его мечтают заполучить другие. У меня нет времени на такие бессмысленные игры.

— Но вы тут, — возразила Блюма. — В Жабинске.

— Да, мы тут.

— Почему?

— Потому что чистая душа может погибнуть, — ответила Лилит. — Мы хотим ее спасти.

Сердце у Блюмы забилось сильнее. Неужели это о ней?

— Кто она?

И в эту минуту в ложке отразился темный силуэт девочки, стоящей в дальнем конце проулка. Блюма привычно обернулась, чтобы увидеть девочку во плоти. Но там никого не было.

— Теперь осторожнее, — сказала Лилит. — Подожди, пока не узнаешь себя. Тогда ты сможешь назвать имя и поймать его в ложку.

Девочка медленно, шаг за шагом, приближалась. Блюма приготовилась произнести свое имя, как только узнает отражение в ложке, имя было уже на кончике языка. Поэтому она так поразилась, не узнав девочку, когда та вышла из тени.

— В чем дело? — спросила Лилит.

— Ее лицо… — пробормотала Блюма. — Я не знаю, кто это.

— Вот как, — вздохнула Лилит. — Ну да, конечно…

Блюма опустила руку с ложкой.

— Что же мне делать?

— Мы должны положить твое имя в ложку. А значит, нам надо его отыскать.

— Но где?

— Сложно сказать. Думаю, как только мы получим то, за чем пришли, можно будет вернуться в Дальний Край и посоветоваться с Данталионом.

— А за чем вы пришли? — спросила Блюма с надеждой.

Лилит смотрела в конец проулка странным жадным взглядом.

— За Рохл, внучкой Ребе. Она — чистая душа, чистейшая. Будь она внуком, а не внучкой, она бы могла заменить Ребе. Но что есть, то есть, и утром ее собираются навеки связать с болваном-женихом. Это преступление, расточительство, Блюма, это все равно что связать парящего орла с носорогом. Я этого не допущу. Как раз сейчас сестры приглашают ее поговорить со мной.

— А что, если она хочет выйти замуж? — возразила Блюма.

— Она станет одной из сестер — так или этак.

— Но она ведь живая девушка? — удивилась Блюма. — А не…

— Не демоница?

Блюма покраснела.

— Мои сестры тоже не демоницы. И мне не нравится это слово.

— А тогда кто они? — спросила Блюма. — Ваши сестры?

— Они были смертными женщинами, вроде тебя. Когда им пришло время умереть, они оглянулись на свою жизнь и увидели, как скверно жили: бесправными, второсортными, без сестер. И тогда они присоединялись ко мне — каждая в свой черед — в надежде на перемены. А теперь мы в первый раз решили залучить живую сестру. Ведь в царстве мертвых ничто не меняется. Но когда мы объединимся в сестринстве с живой…

Для Блюмы все это звучало страшно захватывающе. Значит, и ее могут принять в сестринство?

Но ее смущало вот что: почему она не может стать первой живой сестрой? Наверняка у нее достаточно чистая душа, разве нет?

— Ну а если внучка Ребе в самом деле хочет выйти замуж? Если она…

Блюма собиралась предложить себя взамен, но Лилит оборвала ее.

— Она станет одной из сестер, — повторила Лилит, — так или этак.

Краем глаза Блюма заметила на дальней стене второго кладбища голодную серую кошку.

— А… — протянула Лилит. — Пришла.

Немедленно появились остальные лилины. Они уселись на высокие кирпичные стены по сторонам кладбища и глядели вниз — одна, две, три, четыре, пять сестер, словно пальцы, готовые сжаться в кулак.

Но в Жабинск шли шесть сестер Лилит. Где последняя кошка?

Лилит вглядывалась в проулок.

— Да, — сказала она и так тяжко вздохнула, что Блюма решила — что-то случилось. Но, обернувшись, поняла, в чем дело.

По проулку, задрав хвост, шла в сторону кладбища шестая сестра, и тут вдали показалась внучка Ребе. Худенькая, в одной ночной рубашке, она дрожала и явно волновалась. Вошла в проулок и остановилась.

Шестая лилина подошла к Лилит и уселась у ее ног. Все замерло.

Снег повал ил гуще, но не было и намека на ветер, и снежные хлопья неторопливо опускались на землю.

Казалось, весь мир затаил дыхание.

— Иди сюда, — Лилит поманила тонким пальцем внучку Ребе.

Где-то неподалеку закружил ветер.

Блюма увидела: внучка Ребе оцепенела.

Острая молния прорезала небо голубой вспышкой — сквозь облака, сквозь пелену снега.

С улицы за проулком послышался голос — глубокий, бархатистый. Блюма раньше не слышала и не видела этого человека, но сразу поняла: это Жабинский Ребе.

— Рохл! — Внучка Ребе резко повернула голову на звук дедушкиного голоса. — Беги!

Словно вторя голосу Ребе, по небу прокатился гром.

— Нет! — воскликнула Лилит.

Ледяной голос резал как ножом; Блюма испугалась, что у нее кровь пойдет из ушей.

Девушка на том конце проулка словно заколебалась — а потом повернулась и побежала.

— Нет! — закричала Лилит, грозная как ураган.

Лицо ее было ужасным, яростным и прекрасным.

— Быстрей! — кричала она. — Верните ее!

Блюма рванулась с места и побежала со всех ног по утоптанному снегу, и рядом с ней в Жабинск ворвались тени шести серых кошек.