Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.

Ты останавливаешься, чтобы блаженно погреться в солнечных лучах, вдыхаешь нежный запах травы, и тебе отчаянно хочется пройтись по ней босиком. Ты наклоняешься расшнуровать ботинки, как это делали все, кто пришел сюда до тебя, и будут делать все, кто придет после. Трава под ногами теплая, земля мягкая, податливая. Тихо, слышен лишь легкий шелест ветерка.

Ты сейчас один, хотя одновременно с тобой сюда вошли сотни, тысячи людей. Даже Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени, вошедшие в одну и ту же дверь в одно и то же время, оказались тут порознь.

Так уж устроена смерть.

Каждый из нас рано или поздно переступает порог дома Смерти, и каждый делает это в одиночку.

*

Девочка-без-имени сбросила ботинки, стянула чулки, сделала пару шагов по траве и глубоко вздохнула.

Казалось, она целую вечность не видела солнца.

Ей очень хотелось прислониться к теплой стене, чтобы солнечные лучи струились по телу, припекали ее к камню.

Но картина была чересчур уж умиротворяющей. Не за этим она сюда пришла, и негоже отдыхать, пока дело не сделано. Нужно или вернуть себе имя и лицо, или полностью отказаться от себя.

И еще минуту назад она точно знала, что выберет.

Со всех сторон возвышались знакомые пестрые стены из надгробий, имена и даты на них стерлись за давностью лет.

Проход был совсем узкий, Девочка-без-имени могла вытянуть руки и коснуться камня кончиками пальцев, но, несмотря на бесконечную высоту каменных стен, солнце всегда стояло прямо над головой — теней не было.

Еще больше ее удивила первая же развилка.

Перед ней были две совершенно одинаковые тропинки, теплые и солнечные. По какой пойти?

Она заглянула в правый проход, потом в левый — те же повороты и ответвления, та же густая зеленая трава, тот же золотистый солнечный свет.

Девочка-без-имени задумчиво кусала губы.

Как же выбрать?

*

Йегуда-Лейб сбросил башмаки, стянул носки, сделал пару шагов по траве и глубоко вздохнул.

Казалось, он не видел солнца целую вечность.

Ему очень хотелось лежать на траве и греться в солнечных лучах, пока трава не прорастет сквозь него, а сам он не сольется с мягкой землей.

Но где-то здесь Ангел Смерти удерживает отца, и Йегуде-Лейбу не успокоиться, пока он не заберет его обратно.

И мальчик зашагал между высокими стенами; он шел вперед, пока не дошел до первой развилки.

Он долго смотрел на одну тропинку, потом на другую. Никакой разницы.

Как же выбрать?

Вздохнув, он сунул руки в карманы.

Что это там? Что-то холодное, железное…

Йегуда-Лейб покрутил монету в пальцах: странная какая — тяжелая, тусклая, потертая. На одной стороне — открытый глаз, на другой — закрытый.

Он вспомнил, как давным-давно — совсем недавно — повстречал Темного Вестника у перевоза в Тупике. Вспомнил, как по доброй воле взял из его рук эту монету.

Знай он тогда то, что знает сейчас, провел бы незнакомца в местечко? Отпустил бы с миром?

Он сердито сжал монету в кулаке.

И почувствовал, как в крепко сжатой ладони что-то шевелится.

Разжал пальцы: монета танцевала на ребре, крутилась как волчок. А глаз на монете, казалось, одновременно был и открыт, и закрыт.

Внезапно Йегуда-Лейб ясно понял, что нужно сделать.

Отдавать глаз Думе было ужасно больно и противно; он прятал пустую глазницу под повязкой и ради других, и ради самого себя. Но когда он сорвал повязку, в пустой глаз хлынули солнечные лучи, наполнили его теплым ярким светом.

Откинув голову назад, Йегуда-Лейб забросил крутящуюся монету в пустую глазницу — и все вокруг мгновенно изменилось.

Живым глазом он видел перед собой множащиеся возможности, ветвящиеся пути, бесконечные в своем разнообразии, открывающиеся все дальше и дальше — каждая развилка ведет к следующей, выбор сменяется выбором, лабиринт, где один неверный шаг может привести к непоправимым последствиям.

Но глазу Смерти открывалась другая, ничуть не страшная картина.

Уже не лабиринт, но калейдоскоп возможностей. Единственный путь, выдающий себя за разные. Куда бы ты ни повернул, пункт назначения один и тот же.

Выбор в любом случае будет правильным, так что выбирать бессмысленно.

Направление куда менее важно, чем принято думать.

Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб пустился в путь.

*

Глубоко вздохнув, Девочка-без-имени пустилась в путь.

Она понятия не имела, куда идти, но что толку стоять на месте?

Нужно сделать выбор.

Разветвляющиеся тропы стали попадаться все чаще — развилка за развилкой, выбор за выбором. Девочка-без-имени хотела добраться до центра сада-лабиринта, но каменистые дорожки кружились и изгибались; она запаниковала и очень скоро окончательно запуталась.

За очередным поворотом перед ней открылся длинный проход. Из всех тропинок в саду только эта шла к центру прямо и уверенно. Но Девочка-без-имени радовалась недолго: с каждым шагом проход сужался. Мало-помалу сжимались каменные стены. Мало-помалу тускнел свет. Стены сходились так близко, что даже щедрые солнечные лучи не могли пробиться сквозь густеющий мрак.

Все дальше и дальше пробиралась Девочка-без-имени по сужающемуся проходу. Вскоре стало так тесно, что она то и дело задевала за стены.

Может, зря она сюда свернула? Позади, там, откуда она пришла, проход расширялся, и туда легко проникало солнце. Может, все-таки повернуть назад?

Но впереди, за сгустившимся мраком, она видела яркий свет. Туда, туда, центр сада там!

Теперь Девочка-без-имени пробиралась боком. Чем дальше, тем уже делался проход. Каменные стены так сблизились, что скоро не пролезет голова.

И вот она уже не может протиснуться дальше, как ни пытается.

Внезапно Девочка-без-имени почувствовала: в кармане что-то шевелится. Она громко и пронзительно вскрикнула, и эхо раскатилось по всему саду расходящихся тропок.

Уфф… Это всего лишь ложка.

Завертелась в кармане юбки.

Девочка-без-имени осторожно вытянула ложку из кармана.

С ложкой творилось что-то странное.

Если раньше, вне Башни Смерти, отражение в ложке медлило, запаздывало, то здесь оно забегало вперед, и когда девочка поднесла ложку к глазам, ее отражение уже давно угнездилось там.

Но это еще не самое удивительное.

Как в зеркале, она увидела за собой не темный сужающийся проход, а притаившийся в траве маленький деревянный домик, ветхий, выбеленный солнцем.

Она не могла поверить своим глазам. Обернулась — и да, домик был там.

Солнечные лучи упали ей на лицо. Холодный, давящий проход исчез. Да и каменные стены тоже исчезли. Осталось только одно — уютно угнездившийся в траве маленький деревянный домик в центре мира.

И дверь была приоткрыта.

*

Так с одним холодным железным и одним живым глазом Йегуда-Лейб пробрался в дом Смерти.

И увидел то, что увидел.

Ведь обитель Смерти милосердно показывается каждому в понятном ему образе.

Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.

Живым глазом Йегуда-Лейб видел разлитый повсюду яркий солнечный свет.

Но глазу Смерти представлялась совсем другая картина: все наполняла густая, почти осязаемая тьма.

Обоими глазами он видел: каждая поверхность — стол, полка над очагом, пол, стул — заставлена мерцающими свечами всех сортов. Свечи восковые и стеариновые, парафиновые и сальные, тонкие и толстые, короткие и длинные, простые и фигурные, ароматические и поминальные… В некоторых горит один фитиль, а в некоторых — несколько. Одни стоят в блюдечках, другие — в канделябрах и подсвечниках, третьи — в ямках, вырытых в утоптанном земляном полу. Кое-где свечи почти соприкасаются, и капли стекающего с них воска слипаются вместе. От одних поднимается яркое пламя вышиной с саму свечу, у других оно съежилось, и почерневший фитиль едва тлеет.

Бесчисленное множество свечей!

Йегуда-Лейб разглядывал свечу за свечой; вскоре он понял, что внутри куда больше огней, чем может вместить этот маленький домишко.

И все же они были тут.

Живому глазу Йегуды-Лейба горящие свечи представлялись странными, лишними: огонь в очаге горел куда ярче, чем все они вместе, а через окно лился яркий солнечный свет.

Но глазом Смерти он видел истинную картину: здесь не было ничего, кроме тьмы и света. Все, что он видел, это мерцающие огоньки. Воск, свечи, стол, домик — все отступало, пряталось в непроглядной тьме. Лишь яркое пламя очага освещало комнату.

Стараясь не задеть огоньки на полу, Йегуда-Лейб на цыпочках двинулся вперед.

Одна простая свечка на грубой деревянной столешнице привлекла его внимание — крепкая и прямая, не слишком толстая и не слишком высокая. Ровное и яркое пламя почти не мигало, а фитиль в центре свечи (хоть Йегуда-Лейб не видел его ни живым, ни мертвым глазом) был из кроваво-красной нити.

Такая близкая, такая своя!

Длинная струйка воска текла по потрескавшемуся столу, и если бы Йегуда-Лейб удосужился проследить за ней, то заметил бы, что в конце концов она соединяется со струйкой, стекающей с другой подобной свечки неподалеку — свечки, которую сложно описать. Однако же он был слишком поглощен своей свечой, чтобы смотреть куда-то еще. Она его завораживала, неодолимо притягивала, ему ужасно хотелось прикоснуться к ее гладкому воску.

Но едва он протянул руку, как от двери раздался голос:

— Не советую.

*

С холодной ложкой в руке Девочка-без-имени пробралась в дом Смерти.

И увидела то, что увидела.

Маленькая хижина, простая, почти пустая: огонь в очаге, старый деревянный стол, один-единственный растрескавшийся стул. Земляной пол утрамбован множеством ног, приходящих сюда день за днем, год за годом. Старая корявая метла в углу захватана множеством рук.

Стоило только Девочке-без-имени переступить порог, как она закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Какой аромат!

Каждая поверхность — стол, полка над очагом, пол, стул — заставлена мисками с куриным супом. Все миски разные: фаянсовые, деревянные, железные, фарфоровые. И суп в мисках тоже разный: тут прозрачный, с пляшущими капельками жира, там густой и наваристый. В одних мисках плавают кусочки мяса или овощей — морковки, картошки, лука, в других — клецки из мацы или лапша. Из одних мисок поднимается пар, на других лежит плотная пленка жира.

У Девочки-без-имени потекли слюнки. Она не помнила, когда ела в последний раз, но в любом случае это было давно.

Стараясь не задеть миски с супом на полу, Девочка-без-имени на цыпочках двинулась вперед.

Над огнем в очаге висел огромный котел. В котле что-то булькало и кипело, а неподалеку от очага она увидела стопку перевернутых мисок — только непонятно, уже пустых или еще пустых.

Девочка-без-имени протянула руку к одной из пустых мисок — и застыла, привлеченная знакомым запахом.

Она обернулась и заметила на стуле, принадлежащем Смерти, миску с супом, который ела всю жизнь в шабат. Бабушкин куриный бульон!

Удержаться было невозможно.

Суп уже остыл, но Девочку-без-имени это не волновало — есть хотелось ужасно, в горле пересохло. Она опустила ложку в миску и увидела там облачко черных крупинок.

Сначала она подумала, что это перчинки. Но нет, это был не перец, а сухие чернила, которыми когда-то было написано имя — неведомо какое.

Девочка-без-имени уже не могла остановиться, дрожащей рукой она набрала полную ложку супа с черными пляшущими точечками и отправила в рот.

Суп был необыкновенно вкусный, ничего подобного она не едала, знакомый и в то же время неожиданный, остывший, но все еще свежий и ароматный. Она жадно проглотила его, но, когда вынимала ложку изо рта, острый край царапнул изнутри правую щеку, и Блюма вскрикнула.

Блюма.

Суп потек по горлу в желудок. Слезы подступили к глазам. Как же она соскучилась по своему имени!

Блюма быстро помешала суп, капля крови стекла с ложки в миску и окрасила суп в красноватый цвет. Она зачерпнула еще одну полную ложку и поднесла к губам. На этот раз ложка порезала левую щеку, но Блюма не обратила на это внимания.

Из темно-серых глаз по острым скулам бежали слезы. Губы дрогнули, когда она увидала на блестящей поверхности ложки свое отражение.

Свое лицо.

Блюмино лицо.

Пробираясь сюда путаными тропами, она еще колебалась: вернуть лицо и имя или полностью отказаться от себя? Но теперь она даже представить не могла, что снова откажется от своего лица или от своего имени.

Блюма с ужасом подумала, что могла бы натворить, не узнай она запах куриного бульона, который бабушка всю жизнь варила для нее в канун субботы.

Наклонив миску, она еще раз помешала суп.

Ей показалось или он действительно стал теплее?

Блюма уже зачерпнула последнюю ложку, и тут ее привлек новый запах.

Что за восхитительный аромат!

Недалеко от бабушкиной миски стояла другая, похожая, и суп в ней был почти такой же, но с виду получше — и приправ побольше, и куски мяса покрупнее, да и сама миска не простая глиняная, а фарфоровая, с красивым геометрическим узором.

Вот это суп так суп! И к тому же еще горячий.

Осторожно, чтобы не пролить ни капельки, Блюма подтянула миску к краю стола, покручивая в пальцах черенок ложки.

Но тут от двери раздался голос:

— Не советую.

Блюма в изумлении оглянулась. Ложка выскользнула из пальцев и со стуком упала на стол.

*

Йегуда-Лейб в изумлении оглянулся. Рядом что-то со стуком упало на стол, но его глаза были прикованы к темной фигуре в дверном проеме.

Ангел Смерти вернулся домой.

— Ты, — сказал Йегуда-Лейб.

— Йегуда-Лейб, — сказал Ангел Смерти, — осторожнее. Одно резкое движение — даже резкий вдох — и последствия будут необратимыми.

— Ты, — повторил Йегуда-Лейб. — Верни мне отца!

Ангел Смерти покачал головой.

— Не могу.

— Это значит, не хочешь?

— Тоже правда, — кивнул Ангел Смерти. — Но и не могу. Это не в моих силах.

— Врешь! — вскричал Йегуда-Лейб.

И тут он увидел, что именно упало на стол: это была не ложка, как вначале ему показалось, а длинный острый кинжал; он схватил этот кинжал и наставил на Ангела Смерти.

— Верни мне отца! — повторил он.

— Осторожнее, — предупредил Ангел Смерти. — Этот клинок разрежет все, к чему прикоснется, даже невидимое глазу.

— Я на это и рассчитываю!

И Йегуда-Лейб с кинжалом в вытянутой руке стал пробираться через ряды свечей к своему заклятому врагу, стоящему в дверном проеме.

— Остановись, — сказал Ангел. — А не то погасишь огонек, которому еще гореть и гореть.

— Тогда отдай то, что я прошу!

Ангел засунул руку в складки черного одеяния.

— Это? Ты этого хочешь?

В маленькой бутылочке еле теплился огонек — почти невидимый; не знай Йегуда-Лейб, что он там, не разглядел бы.

— Да, — только и смог выдавить он сквозь зубы.

— Это не твой отец, — покачал головой Ангел. — Во всяком случае, не в том смысле, как ты думаешь. Но я все равно отдам это тебе, если, когда я договорю, ты снова попросишь.

Йегуду-Лейба лихорадило, он не мог произнести ни слова, но клинок опустил.

— Хорошо, — сказал Ангел Смерти. — Теперь подумай: что ты будешь делать с этим огоньком, когда он окажется у тебя? Здесь никакой огонь не горит без фитиля свечи.

— А как же огонь в очаге? — с трудом выдавил Йегуда-Лейб.

— О, ты заметил, как горит огонь в очаге! — улыбнулся Ангел.

На самом деле Йегуда-Лейб ничего такого не заметил, он имел в виду, что в очаге горят поленья, но, сейчас, повернув голову, увидел: очаг горит ясно и жарко, однако дров там нет.

— Ты совершенно прав: это Свет, что горит всегда и никогда не погаснет. И если ты позволишь мне оставить этот огонек, — Ангел протянул бутылочку, — он попадет туда, куда надо. Он соединится с Вечным Светом и станет частью того, что никогда не погаснет. А если ты оставишь его у себя, он будет и дальше меркнуть и в конце концов угаснет.

Йегуда-Лейб шмыгал носом, по щекам лились слезы.

— Это не твое!

— Верно, — тихо сказал Ангел, — но я никогда не прихожу по своей воле.

Йегуда-Лейб сознавал его правоту, но не мог с ней примириться; в нем разрасталось отчаяние.

— Это несправедливо!

— Твоя правда, — согласился Ангел.

— Я хочу, чтобы он вернулся.

— Он не может вернуться, — вздохнул Ангел. — Он должен идти вперед.

На Йегуду-Лейба накатило отчаянье.

— Я ужасно злюсь. И никогда не утешусь.

— Почему? — спросил Ангел.

— Потому что ты забрал моего отца.

— Нет. Ты вовсе его не знал.

И, шагнув вперед, Ангел Смерти протянул руку.

*

И, шагнув вперед, Смерть протянула руку.

— Не подходи! — воскликнула Блюма. — Я тебе не дамся!

Смерть усмехнулась.

— Нет, твое время не пришло. Потому-то тебе и нельзя этого супа.

— Нельзя? — переспросила Блюма. — Но это мое.

— Вот именно, — сказала Смерть. — Стоит тебе его попробовать, тебе так понравится, что ты не остановишься, пока все не съешь. А это будет ужасно.

— Ужасно? Разве ужасно получить свое?

— Бывает и так, — печально улыбнулась Смерть.

*

— Не подходи! — воскликнул Йегуда-Лейб, подняв руку с кинжалом. — Я тебе не дамся!

Ангел усмехнулся.

— Нет, твое время не пришло. Мне ничего от тебя не нужно, просто верни мое орудие.

Йегуда-Лейб нахмурил брови.

— Зачем? Что ты собираешься делать?

— Я собираюсь показать тебе, что осталось от твоего отца. Хочешь увидеть?

Йегуда-Лейб медленно кивнул.

— Договорились, — сказал Ангел Смерти. — Тогда отдай мне мой кинжал.

Йегуда-Лейб осторожно, двумя пальцами, взял кинжал за клинок и рукоятью вперед протянул Ангелу.

— Вот и хорошо.

Лавируя между мерцающими огоньками на полу, Ангел быстро подошел к Йегуде-Лейбу и склонился над столом.

— Что ты делаешь? — спросил Йегуда-Лейб.

— Возвращаю твоего отца.

Острием кинжала Ангел Смерти отскреб от стола комочек застывшего воска и протянул Йегуде-Лейбу.

— Ты хотел получить своего отца — вот он.

Бесформенный комочек казался совершенно обычным: перламутрово-белый, прохладный на ощупь. Внутри застрял прогоревший остаток фитиля, и у Йегуды-Лейба мелькнула мысль слепить новую крошечную свечку, но и фитиля, и воска осталось безнадежно мало.

Свечка догорела.

— Притворяешься спокойным? — спросил Ангел Смерти.

Йегуда-Лейб стиснул зубы. Это всего лишь воск.

— Я так и предполагал. Но зачем огарку пропадать? Пойдем.

И Ангел Смерти провел Йегуду-Лейба сквозь море огня к очагу, где полыхало пламя под огромным котлом с растопленным воском.

Он ловко выковырял острием фитиль из затвердевшего комочка воска на ладони Йегуды-Лейба, затем отложил кинжал, снова вытащил бутылочку, вынул пробку и выманил угасающий огонек наружу, прямо на остаток фитиля, зажатый между пальцами.

— Вот и все.

И Ангел Смерти, наклонившись, выпустил из рук тлеющий фитиль, и тот медленно опустился вниз, в неугасимый огонь.

— Покуда мы снова не встретимся, — сказал Ангел.

Йегуда-Лейб тяжко вздохнул.

— Теперь ты, — сказал Ангел.

— Что я?

— В каждой живой душе есть две половины, — пояснил Ангел. — Одна половина блуждает по свету, и это моя работа — ее вернуть. Но вторую половину, которая остается здесь, с нами, — Ангел кивнул на кусочек воска в руке мальчика, а затем на древний котел, — тоже нужно вернуть.

Йегуда-Лейб смотрел через прозрачный воск на щербатое дно котла.

— Теперь ты, — повторил Ангел.

— И что будет? — спросил Йегуда-Лейб.

— Я не единственный Вестник, приходящий в это место, — ответил Ангел. — Другие тоже по многу раз в день проходят через эту дверь, они приносят новые, только что скрученные фитили, чтобы обмакнуть их в воск, и стоит новым свечкам остыть и высохнуть, как их зажигают от огня в очаге и выпускают в окно.

Йегуда-Лейб поглядел на окно рядом с очагом. Живым глазом он видел ярко-голубое небо, залитое солнцем. Глазом Смерти он видел бескрайнее ночное небо, усеянное не звездами, а мерцающими свечами.

— Ну вот, — сказал Ангел. — Теперь ты.

И вытянув руку, Йегуда-Лейб бросил комочек воска в котел.

— Покуда мы снова не встретимся, — пробормотал он дрогнувшим голосом.

И на этом все могло бы закончиться.

Но когда воск начал таять, пламя в очаге вспыхнуло и бросило яркий отсвет под широкополую черную шляпу Ангела Смерти.

И Йегуда-Лейб в первый раз увидел его лицо.

*

— Пойдем, — сказала Смерть Блюме. — Я тебе покажу.

Лавируя между мисками с супом, она быстро подошла к котлу над очагом.

— Подай мне, пожалуйста, миску с бабушкиным супом.

Блюма осторожно поднесла Смерти, стоявшей у очага, миску с остывшим супом.

— Вот.

Смерть благоговейно приняла миску и вылила остатки супа в котел. Затем острым краем ложки, которая непонятно откуда взялась у нее в руках, выскребла из миски все до капли, а напоследок опустила ложку в котел и хорошенько помешала.

— Покуда мы снова не встретимся, — сказала Смерть и добавила пустую миску к стопке у очага.

— Прощай, бобеле, — сказала Блюма. — Твоя мама просила передать, что она по тебе тоскует.

Смерть положила ложку на стол, огонь в очаге вспыхнул. И в отсвете пламени Блюма вновь увидела то, что когда-то заставило ее пуститься в бегство.

Лицо Смерти.

Это, конечно же, было ее собственное лицо — морщинистое и дряблое, с седыми, тонкими как паутинка волосами, но темно-серые глаза и острые скулы не узнать невозможно.

Лицо Блюмы.

— Почему? — спросила Блюма. — Почему ты такая?

Смерть нахмурилась.

— Я бы могла задать тебе тот же вопрос. Вам всем страшно видеть мое лицо, а мне горько видеть ваши.

Блюма глядела на бурлящий котел с супом и думала: получается, Вестница приходит в свой черед к каждому из нас. Получается, всех нас объединяет по крайней мере одно — ее приход.

Выходит, так милосерднее. Выходит, ужасное лицо Вестницы смерти напоминает всем нам, что мы не одиноки.

— Спасибо, — тихо сказала Блюма.

Чтобы это понять, нужно знать, что лицо Смерти постоянно меняется и преображается.

Чтобы это понять, нужно взглянуть за пределы собственного смертного облика.

А на это способен не каждый.

*

В отсвете пламени Йегуда-Лейб увидел: у Смерти его собственное лицо.

С ужасом и негодованием он понял: сказав «Твое время не пришло», Ангел должен был добавить «пока».

Йегуда-Лейб понял: это его Смерть, и пока она жива, над ним будет висеть угроза.

Сердце зашлось от боли. Он снова схватил кинжал и размахнулся, чтобы воткнуть его Ангелу в горло.

Пальцы Ангела перехватили рукоять, в последний момент отвели удар.

— Что ты делаешь?

— Хочу от тебя избавиться, — сказал Йегуда-Лейб. — Раз и навсегда.

— Почему? — спросил Ангел.

— Потому что у тебя мое лицо, — ответил Йегуда-Лейб. — Потому что ты моя Смерть. Потому что или ты, или я.

— Ты слишком горячишься, — покачал головой Ангел.

— Да, — грустно сказал Йегуда-Лейб, — как всегда.

— Как ты думаешь, что станется с тобой, если ты избавишься от Смерти? — спросил Ангел. — Что станется с овцой, отбившейся от стада? Что станется со свечой, оставленной на ветру?

Йегуда-Лейб кивнул.

— И все же я рискну.

*

— Спасибо, — тихо сказала Блюма.

Обернулась — и поразилась: глаза Вестницы были расширены от ужаса.

Побелевшими от напряжения пальцами она сжимала ложку, которая словно зависла в воздухе, и острый край тянулся к ее горлу.

— Эй, — окликнула Блюма. — Эй!

Но Смерть не отвечала. Она глядела невидящим взором, словно была занята куда более срочным делом.

Что происходит?

При свете пламени в очаге Блюма заметила отражение на зеркальной поверхности ложки. Сначала она решила, что это капли ее крови из порезов на щеках, но нет, в ложке отражался красный шерстяной шарф. А над ним — его лицо.

Тогда она окликнула его по имени:

— Йегуда-Лейб!

*

— Йегуда-Лейб!

Он растерянно заморгал. Это говорил не Ангел.

— Йегуда-Лейб! — снова повторил тот же голос. — Что ты делаешь!

— Пытаюсь спастись.

— Да нет же, — возразил голос. — Уж поверь мне.

— Кому тебе? — недоуменно спросил Йегуда-Лейб.

— Посмотри внимательнее, — сказал голос и добавил мягче: — Даже тут ты не один.

Не один? Конечно же, один.

— Посмотри внимательнее, — повторил голос.

И он всмотрелся. И увидел.

По привычке он предпочитал смотреть живым глазом — так видеть было удобнее и приятнее. Но доверившись тьме мертвого глаза, смог в мерцающем пламени очага разглядеть за спиной Смерти кого-то еще.

— Блюма…

— Уж поверь мне, — сказала Блюма. — От самого себя не убежишь. Сколько ни старайся. И от своей Смерти тоже.

— Но почему у него мое лицо?!

— Потому что у нее и мое лицо, — отозвалась Блюма. — Посмотри внимательнее.

И вглядевшись глазом тьмы, Йегуда-Лейб увидел настоящее лицо Смерти.

Лицо принадлежало всем и никому. В нем были все лица, все глаза, все губы, все зубы, все морщины, все носы, все волосы всех мужчин и всех женщин, всех детей и всех стариков, которые жили когда-либо или будут жить от начала времен и до своей смерти.

— У нее мое лицо, у нее твое лицо, — сказала Блюма. — Не нам выбирать.

Йегуда-Лейб не мог сдержать дрожи.

— Блюма, — сказал он, — Блюма, мне страшно.

— Все хорошо, — сказала Блюма.

У Йегуды-Лейба уже не оставалось сил сопротивляться этой холодной и ужасно острой штуке, которую он сжимал в руках; он больше ничего не мог сделать, вообще ничего.

Потому что тьма создает свет. Потому что ложка создает суп. Потому что овчарка создает стадо.

Йегуда-Лейб невероятно устал.

— Позволь мне жить, — сказал Ангел Смерти.

Уже не сдерживая рыданий, Йегуда-Лейб швырнул орудие Ангела Смерти к подножию очага.