— Нет, надо выступать немедленно, — сказал Йегуда-Лейб.

Колонны Армии мертвецов остановились у самого откоса — там, где начинался спуск в долину, к Башне. Повсюду царила суматоха — солдаты ставили палатки, чистили пушки, точили и полировали клинки.

Главнокомандующий, как всегда храня молчание, ехал между Йегудой-Лейбом и Бегемотом, а они продолжали переругиваться.

— Быстрее — не значит лучше, — убеждал демон. — Надо подготовиться, все разведать…

— Тогда мы теряем преимущество внезапности.

Бегемот покачал головой:

— Стены Башни крепки и высоки. Если мы не найдем слабых мест, еще не известно, удастся ли нам их разрушить.

— Нам не нужно их рушить, нам нужно туда войти.

— В любом случае, мне нужно развернуть артиллерию на холме.

— Если можешь это сделать, пока мы на марше, то конечно.

— Что за спешка? — закатил глаза Бегемот.

Йегуда-Лейб вздохнул. Башня Смерти была видна с любой точки, нависала над долиной, закрывала полнеба, он ее не только видел — ощущал: мышцы напряглись, ладони зудели. Там отец.

Галопом подскакал часовой.

— Ваше превосходительство, — поклонился он, — среди деревьев замечена Лилит со своими кошками. И еще к Башне приближается девочка.

У Йегуды-Лейба екнуло сердце.

— Лилит? — переспросил Бегемот. — Что ей здесь нужно?

Йегуда-Лейб проигнорировал его и обратился напрямую к Думе:

— Пора выступать.

Дума был погружен в размышления. С широкой груди генерала на Йегуду-Лейба смотрел его собственный зоркий глаз в окровавленных бинтах.

Наконец Дума кивнул.

— Будет исполнено, — со вздохом отозвался Бегемот и поскакал отдавать приказ.

Дело двинулось.

*

Весть о наступлении прокатилась по лагерю. Солдаты были заняты последними приготовлениями. Сам Дума решил облачиться для такого случая в доспехи японского самурая с жутковатым рогатым шлемом, и теперь его караул спешно закреплял многочисленные пластины. Артиллеристы Бегемота запрягали полуразложившихся коней, которым предстояло тащить тяжелые орудия, пехотинцы проверяли и перепроверяли ружья, мушкеты и аркебузы. Порох засыпан. Ружье заряжено.

Направляясь к своей лошадке, Йегуда-Лейб заметил Бегемота. Тот украдкой, оглядываясь, входил в свою маленькую палатку. Вроде бы ничего такого, но в свете факелов внутри палатки Йегуда-Лейб разглядел еще одно лицо: Маммон. Один глаз подбит, руки связаны за спиной.

Он совсем забыл о Маммоне. Когда все закончится, надо будет договориться, чтобы его отпустили.

Но странно: почему он в палатке Бегемота?

Мысль мелькнула и исчезла; Йегуда-Лейб вскочил в седло.

Снегопад почти прекратился, и сквозь снежный покров отчетливо проступали очертания рельефа. Не понадобились даже фонари, чтобы развернуть на холме все части Армии мертвецов, и, скача вдоль артиллерийских позиций, Йегуда-Лейб ощущал во тьме целую армаду — колесницы и ружья, лошадей и солдат, копьеносцев и мечников, лучников и всех остальных — как свои собственные, невероятно длинные руки.

Громадная тень рядом с ним — Дума обнажил свой длинный меч и кивнул.

Йегуда-Лейб чуть не задохнулся от злости — жуткой давней злости. Нечестно, что его снова обошли! Несправедливо! Это он должен был отдать приказ!

Все поплыло перед оставшимся глазом, а из другого глаза на доспехах Думы даже выкатилась одинокая слеза.

— Я иду! — прошептал Йегуда-Лейб и с воплем пришпорил лошадь.

Трубы трубят. Дума скачет рядом, из-под копыт его вороного коня вылетают комья снега. У Йегуды-Лейба в сердце горит огонь, он кричит во все горло, скачет вниз по склону. Вот уже ровная полоса, теперь коням легче; он подхлестнул свою лошадку, и та рванула, словно у нее выросли крылья.

Скачущий рядом с ним Дума внезапно развернулся, будто решил отступить.

Творилось что-то неладное.

Йегуда-Лейб и Дума были уже внизу, в долине, а вся Армия мертвецов, выстроившаяся для боя, — все еще на холме. По приказу лишь они вдвоем ринулись вперед.

В чем дело?

Йегуда-Лейб повернул лошадь, подскакал к Думе.

— Что такое? Что происходит?

В глазах Думы — тревога и недоумение.

Он и сам не знает.

И тут, словно внезапный колокольный звон, они услышали…

Мерзкое хихиканье.

*

Йегуда-Лейб сразу все понял.

Маммон.

Он стоял рядом с Бегемотом на вершине холма и скалил острые зубки; на побитом солью лице — ликующая улыбка.

— Спасибо, Бегемот, никогда я еще не владел целой армией, и скажу тебе — прекраснейшее чувство!

— Мы же договаривались! — завопил в ярости Йегуда-Лейб.

— Договаривались? — рассмеялся Маммон. — Ты моя собственность, и ты на меня напал!

— Но ты же… — захлебывался Йегуда-Лейб. — Ты же…

— Ой, да ладно! — закатил глаза Маммон.

— Ну ты и гад!

— А ты дурак. С чего бы мне брать тебя в партнеры? Ты затеваешь войну, в которой нельзя выиграть, борешься с врагом, которого нельзя победить. И все для того, чтобы украсть еще раз то, что однажды уже стянул у меня. Думаешь, я полный идиот?

— Именно, — прошипел Йегуда-Лейб. — Мертвый идиот!

— Ну удачи тебе! — издевательски отозвался Маммон. — Но как опытный игрок замечу: шансы явно не в твою пользу.

— Ты предатель! Как вообще можно иметь с тобой дело?

— Если честно, сам не понимаю, — осклабился Маммон. — И все же всегда находятся желающие заключить со мной сделку.

Бегемот, стоящий рядом с Маммоном, нервно шмыгнул носом.

Йегуда-Лейб издал яростный вопль и пришпорил лошадь, чтобы погнать ее вверх по склону. Он видел только одно — глумливую коварную улыбочку на физиономии Маммона и хотел только одного — дубасить его, пока эта улыбка не исчезнет.

Но сильная рука остановила его.

Темные глаза Думы странно блеснули. Он поглядел на Йегуду-Лейба, а затем опять повернулся к Башне.

Башня!

В конце концов, есть вещи поважнее, чем сведение счетов с Маммоном.

Дума взмахнул своим огромным мечом и устремил взгляд на армию наверху холма.

Послание было ясным. Их сделка остается в силе. Он задержит армию, чтобы дать Йегуде-Лейбу время проникнуть в Башню.

— Да? Точно? — прошептал Йегуда-Лейб.

Дума кивнул, рога на огромном шлеме опустились и поднялись, словно в салюте.

— Спасибо! — сказал Йегуда-Лейб. — Спасибо.

*

Йегуда-Лейб развернул лошадку, хорошенько пришпорил и помчался к Башне Смерти, а ветер пронзительно свистел в оба уха. Позади Маммон выкрикивал что-то злобное. Бегемот проорал какой-то приказ. Вспышки и грохот пушечных выстрелов прорезали тьму холодной ночи, но Йегуда-Лейб был одержим одной мыслью: Башня! Ему во что бы то ни стало нужно добраться до Башни.

Барабаны, трубы, вопли… Йегуда-Лейб обернулся через плечо и увидел, как вся Армия мертвецов несется вниз по заснеженному склону к генералу Думе — словно могучий водопад собирается погасить маленькую свечку.

Нельзя терять время.

Йегуда-Лейб взглянул вперед и похолодел. Лошадка несется во весь опор, а Башня ближе не становится.

И тут ему вспомнились слова Маммона: «В Дальнем Краю перемещаешься не так, как в мире живых».

Он зажмурился, постарался успокоиться.

Надо бежать не от Армии мертвецов — надо бежать навстречу Смерти.

Когда он снова открыл свой единственный глаз, Башня Смерти заметно приблизилась.

Но не только он знал, как перемещаться по Дальнему Краю. Офицеры Армии мертвецов заметили его маневр, отдали нужные приказы, и теперь мертвые кавалеристы и стрелки подбирались к Башне с обеих сторон.

Впрочем, у Йегуды-Лейба было одно преимущество: как только преследователи заметили его, их цель изменилась, и он рванул — и вырвался вперед.

Нужно сосредоточиться на Башне — только так он сможет их опередить.

Воздух разорвал дикий рев. Йегуда-Лейб обернулся — преследователей прибавилось. Огромная фаланга серых кошек высыпала в долину, впереди разъяренная женщина в белом одеянии, и все они неслись к Башне — к нему. Боевые кошки стремительно летели по снегу, и Йегуду-Лейба охватил ужас; на мгновенье он потерял голову — бежать, бежать! — когтистые лапы уже рядом, копыта стучат, холодные мертвые пальцы тянутся сдернуть его с лошади…

А потом зажмурился, заставил себя успокоиться и сосредоточиться на главной цели.

Башня.

Башня и только Башня.

Хоть и с трудом, Йегуде-Лейбу все же удалось сосредоточиться. Но когда он снова открыл единственный глаз, то обнаружил, что потерял связь с Башней — ту самую, что привела его в Дальний Край.

Они были повсюду — демоны и мертвецы, боевые кошки и всадники. Они бросались друг на друга, царапались, кусались, размахивали мечами и стреляли. Они были повсюду, они окружали его со всех сторон.

Ужас снова завладел его сердцем, но лошадка уворачивалась от нападающих, галопом и прыжками преодолевала все препятствия, двигалась вперед и только вперед.

Две армии сдерживали друг друга.

Только бы не упустить из виду свою цель.

Глубоко вздохнув, Йегуда-Лейб весь обратился в зрение, он не отрывал взгляда от огромной Башни перед собой, чтобы окружающие его кошмары растворились во тьме.

Смерть. Его цель — Смерть.

И никто не сможет остановить его.

*

Издалека геометрия Башни Смерти казалась простой: каждая плоская грань переходила в другую, а та в следующую и следующую, и так до бесконечности. Но вблизи каждая грань и сама казалась бесконечной.

Йегуда-Лейб соскочил с испуганной, взмыленной лошади, та рванулась, взбрыкнула и ускакала обратно на поле битвы.

Он остался один, но битва кипела рядом, скоро все они будут тут; его преследователей сдерживало пока то, что они сражались друг с другом.

При взгляде на башню рябило в глазах, и, когда он подошел совсем близко, стало ясно почему: уходящие в небо стены были сложены из хорошо подогнанных друг к другу надгробных плит и табличек.

Йегуда-Лейб ругнулся про себя. Он мог разглядеть буквы на могильных камнях, понимал, что это буквы, но он так и не научился читать. Наверняка на одной из этих плит написано «Вход», «Вам сюда» или что-то в этом роде, но что толку?

Он медленно пошел вдоль стены, обводя пальцем имена умерших и надеясь найти хоть что-нибудь знакомое.

— Йегуда-Лейб.

Он даже подпрыгнул от неожиданности. Совсем близко, в нескольких шагах, стояла девочка и глядела на него.

— Ох, — грустно сказала она, — что случилось с твоим глазом?

Йегуда-Лейб тронул пальцем повязку.

— Я его обменял.

— На что? — нахмурилась девочка без имени и без лица.

Йегуда-Лейб оглянулся через плечо на битву, кипящую вокруг них.

— Некогда объяснять. Времени совсем мало.

— Так давай не будем его терять.

И она повернулась к стене с выгравированными именами.

— Мы знакомы? — в замешательстве спросил Йегуда-Лейб.

Девочка-без-имени даже не обернулась.

— Ну да, надеюсь, что знакомы, — вздохнула она.

Йегуда-Лейб удивленно покачал головой. Он чувствовал ее присутствие рядом, даже когда не глядел на нее; ее движения, манера говорить — все казалось знакомым. Делалось тепло — словно он оказался дома.

— Ты?

Но Девочка-без-имени была поглощена другим.

— Имена, — сказала она. — Нужно в них разобраться, чтобы попасть внутрь.

Йегуда-Лейб кивнул.

— Угу. Но я так и не научился читать.

— Я прочту.

Йегуда-Лейб ткнул пальцем в одно из надгробий:

— Что тут написано?

Девочка-без-имени прищурилась, стараясь разобрать выцветшие буквы.

— Хаим, сын Гершеля и Гинды.

— А тут?

— Фрума, дочь Ципоры и Менахема.

И тут ночь расколол скорбный вопль.

Йегуда-Лейб и Девочка-без-имени быстро обернулись.

Кто-то пал на поле брани. Кто-то важный.

Лилит.

Вот ее тело, пронзенное копьем, поникшее, безжизненное.

Она мертва.

— Нет, — выдохнула Девочка-без-имени.

И тут произошло нечто странное. В мгновение ока одна из серых боевых кошек превратилась в высокую стройную женщину, и по мере того, как она шла сквозь строй лилин, серый цвет становился белоснежным.

Все, как одна, лилины воинственно зарычали и снова бросились на солдат. Лилит, чей новый образ подходил ей, как хорошо пригнанный наряд, рванулась вперед, желая отомстить за собственную смерть, но сначала наклонилась к одной из кошек и тонким пальцем указала на девочку у подножия Башни.

Девочка-без-имени застыла на месте. Йегуда-Лейб хотел ее окликнуть, напомнить о надписях на Башне, но не сумел сообразить, каким именем назвать. Тогда он прикоснулся к ее плечу. От неожиданного тепла его руки она вздрогнула.

— Пора, — сказал он. — Наше время на исходе.

Быстрым шагом они двинулись вдоль стены. Йегуда-Лейб выбирал камень, а Девочка-без-имени читала имя за именем. За поворотом, на новой грани, стали появляться знакомые имена.

— Иехиэль-Цви.

Он уже слышал это имя раньше.

— Натан-Давид.

И это тоже.

И наконец:

— Авимелех.

Это имя он точно знал.

Йегуда-Лейб уверенно указал на очередой камень.

— Вот этот.

Девочка-без-имени наклонилась и прочла:

— Йегуда-Лейб, сын Авимелеха и Шуламис.

Он кивнул.

Нашли!

Его могильный камень.

Йегуда-Лейб обвел пальцами странные очертания букв, и камень легко и плавно повернулся, словно открылась дверь.

Увиденное потрясло их.

Снаружи Башни стояла морозная ясная ночь, лениво падали снежные хлопья. А внутри над густой зеленой травой сияло летнее солнце, и через открытый проем его лучи золотили глубокий снег снаружи. Йегуда-Лейб почувствовал, как тепло распространяется вокруг, и тут же сбросил котомку и снял тяжелое пальто.

Шарф, однако, он развязывать не стал.

Девочка-без-имени стояла неподвижно.

— Ты идешь? — спросил Йегуда-Лейб.

— Это не моя дверь, — нахмурилась она.

— А где твоя? — Йегуда-Лейб нагнулся и открыл котомку, чтобы засунуть туда пальто.

Она не успела ответить — вблизи раздались дикие крики и рык, замелькали лапы и копыта.

Две гибкие кошки вырвались вперед, они были уже почти у Башни, а за ними по пятам мчались всадники. Йегуда-Лейб одной рукой подхватил пальто, другой — котомку и юркнул в проем — открытую могильную плиту.

— Быстрее! — крикнул он. — Ищи свое имя.

Девочка-без-имени запаниковала: гигантские кошки были уже совсем рядом.

— Не могу! У меня нет имени!

— Как это?

Объяснять было некогда. Могильная плита уже поворачивалась, чтобы закрыться. Йегуда-Лейб в последний момент успел затолкать котомку в узкую щель, не давая двери захлопнуться.

Получилось! Дверь осталась приоткрытой — еле-еле, на ноготок.

Оказалось, что дверь держит не сама котомка. Когда Девочка-без-имени ухитрилась приоткрыть дверь и протиснуться внутрь, она увидала, что половина котомки осталась снаружи, а вторая — как ножом отрезанная — упала внутрь. То же самое случилось со всем содержимым: внутри оказались половина старой побитой кружки, половина сморщенной картофелины, половина запасной шапки.

И только одно не было разрезано дверью пополам — хала, завалявшаяся на самом дне котомки. Хала, которую Девочка-без-имени дала Йегуде-Лейбу.

Вернее, хала тоже была разрезана надвое. Однако тонкая верхняя корочка с белыми блестящими крупинками осталась цела, именно она застряла в двери и позволила Девочке-без-имени пробраться внутрь.

Соль на хлебе.

Вот так холодное железо, которое не было настоящим железом, кроваво-красная нить и соль помогли Йегуде-Лейбу и Девочке-без-имени попасть в дом Смерти.

*

Жабинский Ребе неподвижно лежал на постели, он не спал и не бодрствовал, а вокруг него парили, словно стая скворцов, молитвы хасидов.

В первую ночь хасиды молились два часа подряд, повторяя псалом за псалмом. Все они были страшно расстроены, обеспокоены, удручены.

Но молиться горячо, всем сердцем — тяжкий труд, а смертные легко поддаются усталости. Постепенно хасидов становилось все меньше, один за другим они расходились по домам — спать.

Но ушли не все.

Один, в одежде чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз, остался. Он не молился уже много тысяч лет, но стоило губам произнести первые слова молитвы, как глаза его закрылись, и он уже не мог остановиться.

Когда стало светать, хасиды вернулись и обнаружили, что неизвестный в черном еще тут и молится об исцелении Ребе с неослабевающим жаром.

Он молился весь день, окруженный толпой хасидов, которые приходили и уходили. Он не останавливался ни на минуту — не присел, не поел, не отдохнул.

Вскоре поползли слухи: может, это еще один праведный Ребе из далекого города? Может, сам пророк Элиягу пришел молить о выздоровлении их Ребе?

Снова пришел вечер. Все больше и больше хасидов собиралось на молитву рядом с незнакомцем, их молитвы обвивались вокруг его псалмов словно плющ вокруг шпалеры, и так горячо они молились, что не сразу даже заметили, что Ребе шевельнулся на постели.

По толпе прокатился радостный шепоток, оторвав хасидов от молитвы.

Только темный незнакомец продолжал выпевать псалмы — пока не поднял голову и не увидел, что Ребе открыл глаза и смотрит прямо на него.

Ребе медленно поднял руку и направил на него корявый палец.

— Тебе не здесь нужно быть.

Все повернулись к незнакомцу; у того из глаз брызнули слезы.

— Нет, — сказал Ребе. — Ты забыл свой долг. Они уже пробрались внутрь. Тебе пора идти.

Незнакомец хотел было возразить, но раньше, чем ему удалось что-то сказать, Ребе сел в постели и со всей силы прокричал:

— Уходи!

И тут же рухнул на подушки.

Хасиды в ужасе кинулись к постели Ребе.

В суматохе никто не заметил, что темный незнакомец, не сделав ни шагу, исчез.

Ребе был мертв.