Сжимая в кармане юбки ледяную ложку, Девочка-без-имени скорчилась в темном углу дальнего зала Данталиона.
Откуда-то совсем рядом доносились крики, ругательства, шум борьбы, но она не могла понять откуда.
Сердитые голоса. Топот. С полок летят книги, валятся лестницы, словно сами по себе, и внезапно стеллажи один за другим накреняются и падают, как костяшки домино, надо бежать, тут опасно, и она опять спасается бегством, а сил нет, и страшно, слезы туманят глаза, мешают видеть, и она несется по центральному проходу, ее бег эхом отдается в широких залах, только бы вырваться, убежать, нет мочи терпеть эту гнетущую тишину, в которой прячутся неведомые угрозы, она оборачивается, со всех сторон множатся стремительные шаги, слышатся крики и смех, она добегает до разоренного зала, оскользается на кучке снега, взбирается, как по лестнице, по опрокинутым стеллажам, выше, еще выше, все ближе к разбитому О, еще ближе, и голоса внизу утягивают ее в омут, но она уже совсем близко, она уже вдохнула наружный воздух, о зазубренные края разбитого стекла можно порезаться, но она должна это сделать, должна рискнуть, и она прыгает, подол платья цепляется за стекло и рвется, — и внезапно ее окутывает тихая и холодная снежная ночь.
Выбралась!
Девочка-без-имени полной грудью вдохнула обжигающий морозный воздух.
Выбралась!
Но ловушка захлопывается.
Йегуда-Лейб ошибался: зал разгромили не те, кто хотел проникнуть внутрь, а те, кто хотел контролировать выход.
Девочка-без-имени засомневалась, не мерещатся ли ей две свечи в невидимом окне. Огни были слишком неподвижными, даже не мерцали.
Внезапно они мигнули.
Два ярких зеленых глаза уставились из темноты на Девочку-без-имени. Постепенно вырисовался силуэт: громадная белая кошка, тигрица, тугие мышцы сжаты и готовы к прыжку.
Девочка-без-имени узнала бы ее где угодно.
Лилит.
Сохраняй Девочка-без-имени спокойствие, Лилит могла бы и не понять, кто это: в конце концов, имя Блюма потеряла, лицо изменила. Но Лилит, медленно переставляя лапы, подбиралась все ближе, яркие зеленые глаза впились в расплывающееся лицо Девочки-без-имени, и та от ужаса перестала дышать.
Когда Лилит издала глубокий рык, Девочка-без-имени в ужасе выдохнула:
— Нет!
Лилит учуяла запах страха, но окончательно все поняла, лишь разглядев в дрожащих пальцах девочки выставленный как оружие острый холодный предмет.
Ложка.
Девочка-без-имени побежала.
Белая тигрица с рычанием бросилась вдогонку.
Грубые руки. Сильные, цепкие пальцы. Невнятные голоса.
Йегуде-Лейбу связали руки за спиной и набросили на голову мешок.
Его толкали и тащили по закоулкам, лестницам и коридорам, и он давно перестал понимать, куда его волокут. Он потерял счет времени и силился хоть что-то понять в этой сумятице.
Вскоре его вытолкнули на заснеженный простор, и тут на него набросились мороз и ветер.
— В крепость, живо! Не шуметь, огней не зажигать. Шевелитесь!
Это были первые слова, которые он услышал с тех пор, как его сцапали.
Йегуду-Лейба подхватили под руки и быстро потащили вперед. Обессиленный, он не выдерживал такой скорости, так что его попросту волочили, и башмаки соприкасались с землей лишь раз-другой на несколько шагов.
— Поднимите его, — раздался голос.
И Йегуду-Лейба потащили как тюк.
Его толкали и трясли стремительно движущиеся солдаты.
Они шли во тьме, сквозь завывания ветра, вперед и вперед, и когда объявили привал, у Йегуды-Лейба от тряски мозги уже превратились в кашу.
Покой, блаженный покой.
— Поставьте его, — велел командир, и мальчика со всего размаха ткнули ногами в снег.
С головы у него рывком сдернули мешок.
Глаза у Йегуды-Лейба заслезились: даже тусклый лунный свет, который пробивался сквозь падающий снег, ослеплял его.
Перед ним стоял и ухмылялся офицер с золотым зубом.
— Вперед, парень! — скомандовал он.
Лагерь был огорожен по периметру рядами гладко оструганных массивных кольев толщиной с дерево, с остро заточенными концами; частокол напоминал нижнюю челюсть зубастого хищника. По обе стороны узких ворот высились сторожевые башни, и сверху на Йегуду-Лейба таращились часовые, несущие вечную стражу. Ночь была морозной, но ни одно облачко пара не вырывалось у них изо рта или носа — мертвецы не дышат.
Йегуда-Лейб старался не смотреть по сторонам, но чем дальше они продвигались, тем труднее это давалось.
Вдоль широкой дороги, по которой они вошли в лагерь, стояли ряды брезентовых палаток, на каждую с наветренной стороны намело слой снега. Тут не было ни костров, ни жаровен, ни фонарей, ни свечей, чтобы осветить и согреть озябших солдат, и поэтому они не сбивались в кучки, не разговаривали, — они томились, ходили взад-вперед, кусали губы, чистили и проверяли оружие, ждали, что в любой момент может поступить приказ идти сражаться, сражаться, сражаться за свою потерянную жизнь.
Любое событие, любая мелочь, все, что могло отвлечь от этого густо замешенного на ужасе существования, сразу же замечалось.
Вот почему, пока Йегуда-Лейб шел по главной лагерной дороге, чуть ли не вся Армия мертвецов высыпала наружу из палаток поглазеть на него.
Даже маленький отряд мертвых солдат Думы выглядел устрашающе — окровавленные, перевязанные, с мутными, пустыми глазами. Что уж говорить о войске в целом: мертвые царские пехотинцы вперемешку с истекающими кровью прусскими стрелками и павшими французскими гренадерами, усталые римские легионеры, пропыленные спартанские гоплиты, ассирийские лучники, обнаженные до пояса египетские возничие… И все они пялились на Йегуду-Лейба.
На всех давило предчувствие надвигающейся битвы, все были уверены, что она вот-вот начнется.
Ни один звук не нарушал тишину.
Армия была огромной, а дорога — длинной, но Йегуда-Лейб скоро увидел, куда они направляются.
В центре лагеря раскинулся гигантский ярко-алый шатер.
Внутри оказался длинный задрапированный коридор, и там со всех сторон на постаментах и пьедесталах было выставлено знаменитое оружие и военные трофеи: Дюрандаль — меч Роланда, копье кельтского Луга, Зульфикар — меч с раздвоенным лезвием, принадлежавший Али ибн Абу Талибу, даже камень из пращи, сразивший Голиафа.
Свернув из главного коридора, золотозубый офицер отодвинул засов в маленькую камеру.
— Двоих — внутрь, двоих — на охрану, — скомандовал он.
Йегуду-Лейба грубо втолкнули в темно-красную каморку, и, оглянувшись, он понял, что схватили не только его: дюжий солдат в коридоре нес, перебросив через плечо, еще одного связанного пленника.
Ошибки быть не могло. Маммон.
Положение даже хуже, чем он думал. Вряд ли теперь можно рассчитывать на содействие Маммона, раз тот очутился в соседней камере, связанный и с кляпом во рту.
— Смирно! — рявкнул золотозубый. — Генерал идет.
У Йегуды-Лейба заколотилось сердце.
Генерал идет.
Хорошо, что Девочка-без-имени уже привыкла убегать, бросая все, иначе ее схватили бы сразу.
Но Дальний Край устроен странно: то, где ты окажешься, больше зависит не от того, куда ты идешь, а от того, как идешь. И Лилит сплоховала: когда она ринулась в погоню, Девочка-без-имени уже была на полпути к дому.
Снег лежал повсюду. Шорох мягких лап слышался все ближе, и Девочка-без-имени бежала, бежала, бежала, потом петляла меж могильными плитами и надгробиями, а их ряды становились все теснее, а на дорожках то ровный слой снега, то свежевскопанная земля, и, не успев опомниться, она проскочила железные ворота, и вот уже кладбище позади, она в местечке, на грязной улице, и ноги сами понесли ее — как всю жизнь, каждый день несли — вперед, от леса и могил, к освещенным окнам, ко знакомому входу, и только взявшись за дверную ручку, она поняла, где очутилась, рванула дверь и увидела: в отцовской пекарне собрались все мужчины Тупика.
Раскачиваются, бормочут. Молятся.
Один за другим они поднимали на нее глаза. Она ждала, что кто-то окликнет ее по имени, поздоровается, обратится к ней, но взгляды скользили мимо.
Девочка, просто девочка.
Девочка-без-имени остановилась в дверях, и раввин жестом позвал ее войти, пока она не напустила холода.
Оглянувшись, она заметила за кладбищенскими воротами на холме притаившуюся гибкую фигуру, поспешно вошла и захлопнула дверь.
Кто-то читал кадиш.
— Ийсгадал вэйискадаш шмэй рабо! — Да возвеличится и освятится Его великое имя!
И все мужчины Тупика откликнулись:
— Аминь.
Что они тут делают? Почему молятся в пекарне, а не в синагоге, как положено?
Девочка-без-имени пробиралась сквозь толпу в глубину пекарни, а голос, читающий кадиш, высоко возносился над покачивающимися головами мужчин.
Чей это голос?
— Иеэй гимэй рабо мэворах лэолам улэолмэй олмайо! — Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков!
Только пройдя через комнату, она поняла. Ну конечно, это отец оплакивает бабушку.
Он стоял в углу возле остывшей печи, опустив голову и сложив руки.
Он казался таким старым.
Не прерывая молитвы, он поднял глаза и посмотрел на нее.
У Девочки-без-имени упало сердце. Было мгновение — всего лишь мгновение, — когда отец ее почти узнал. В его глазах мелькнула тень улыбки — и тут же исчезла. И он отвел глаза, словно она была никто и звать никак.
Девочка-без-имени чуть не расплакалась.
В кого она превратилась? И осталась ли папиной дочкой?
Она повернулась и стала подниматься по лестнице, и вослед ей прозвучало последнее «аминь» кадиша.
Ее аккуратно застеленная кровать была придвинута к стене. Впрочем, уже не ее.
В родительской спальне на краешке кровати сидела мама и отрешенно смотрела на пламя свечи. Она тоже казалась постаревшей, седины в волосах прибавилось.
Рядом сидела мать Перл Крайндл и утешающе поглаживала ее по спине.
— Вот увидишь, вернется твоя дочка.
— Нет, — голос у Блюминой мамы был тусклым и безжизненным. — Нет. Я ее потеряла, я чувствую.
Слезы жгли Девочке-без-имени глаза. Ей хотелось вбежать в комнату и броситься в мамины объятья. Но она вспомнила отстраненный взгляд отца.
Ничего хорошего из этого не выйдет. Может, мама и права.
Стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания, Девочка-без-имени поднялась по лестнице в пустую бабушкину комнату.
Кто-то здесь прибрался. Выпавшие из дымохода кирпичи аккуратно сложили в угол, осыпавшуюся грязь и известку вымели, все бабушкины пожитки вынесли. Осталась только голая мебель, да и та, казалось, до поры до времени.
Девочка-без-имени тяжело вздохнула: сквозь падающий снег можно было разглядеть, как внизу белая тигрица нетерпеливо расхаживает взад-вперед по кладбищу.
Внезапно рядом что-то зашевелилось.
Она отскочила в угол и выставила вперед руки, готовая к нападению. И тут со стропил на голую кровать спрыгнула маленькая серая кошка.
Бабушкина кошка.
Кошка пристально глядела на нее.
Девочка-без-имени перевела дух.
Знакомая кошка, ничуть не опасная.
Точно не опасная?
Она осторожно отступила; кошка по-прежнему не сводила с нее глаз.
И когда девочка уже повернулась к лестнице, за спиной у нее раздался голос:
— Погоди.
На бабушкиной кровати сидела седая старушка.
Девочка-без-имени никогда ее раньше не видела, она была в этом уверена, — и все же, казалось, узнавала это морщинистое лицо, глубокие складки у рта.
Кто это?
— Погоди, — повторила старушка. — Я тебя узнала.
— Кто… кто ты? — спросила Девочка-без-имени.
Старушка нахмурилась.
— Ты же тут живешь, верно? Ты выросла в этом доме?
Девочка-без-имени кивнула.
— А ты кто?
— Я была твоей прабабушкой, — ответила седая старушка.
Все сразу обрело смысл.
— Ты бабушкина мама? — уточнила Девочка-без-имени.
Теперь она ясно видела: у старушки такие же губы, как у бабушки, такие же, как будут когда-нибудь и у нее.
— Как ты меня узнала? — спросила Девочка-без-имени.
— Невозможно забыть запах своей дочки. Да и ее дочки, и дочки ее дочки.
Старушка погрустнела, даже слезу уронила.
— Мне так жалко, что твоя дочь умерла… — пробормотала Девочка-без-имени.
— Ох, мне тоже, — отозвалась прабабушка. — И вроде бы должно быть уже не так тяжело, когда ты сама умерла, — но нет.
Они помолчали. Девочка-без-имени первой нарушила неуютную тишину.
— Я рада, что мы познакомились. Мы ведь все эти годы жили в одном доме…
Старушка возразила:
— Не жили. То есть я не жила.
Девочка-без-имени смотрела непонимающе.
— Я просто болталась здесь.
— А какая разница?
— Огромная, — ответила прабабушка. — Живые влияют на все — они изменяют мир вокруг себя, да и сами могут измениться, если очень постараются. А после смерти, даже если удалось задержаться, быстро обнаруживаешь, что ни на что уже не можешь повлиять.
— Но ты же пока тут.
— Да, — вздохнула старуха. — Но я не должна тут быть… Я умерла незадолго до того, как дочка перебралась сюда. У нее был маленький ребенок, но не было ни денег, ни мужа, и некому было о ней позаботиться. Я последовала за ней; я скрывалась в тени и тревожилась. Теперь ее не стало, и мне не о ком больше тревожиться. И это почему-то тяжелее всего.
— А ты не одна из ее кошек?
Девочка-без-имени кивком показала на белую тигрицу за окном.
— Лилит? — старушка рассмеялась. — Уже нет. Знаешь, она умеет очаровать ту, что впервые попадает в Дальний Край. Все эти разговоры о возможностях, которых ты при жизни была лишена, о праве на ярость, о том, что не надо идти дальше, а надо остаться с ней, присоединиться к сестринству… Я тоже купилась поначалу, но это же все вранье. По сути, Лилит не интересует ничего, кроме самой себя. Сестринство для нее ничего не значит. И сестры мало-помалу становятся такими же, как она. Они просто разные версии Лилит.
Пожалуй, Девочка-без-имени предпочла бы, чтобы это не было так похоже на правду.
— Но вообще-то речь о тебе, — сказала прабабушка. — Что с тобой случилось?
Девочка-без-имени вздохнула.
Что с ней случилось? Смерть — медленная, постепенная, в бесконечной погоне, с бесконечным бегством.
С чего начать?
Девочка-без-имени открыла было рот, но у нее задрожал подбородок и глаза наполнились слезами.
— Бедняжка ты моя, — покачала головой старушка. — Ну иди сюда.
Девочка рванулась к прабабушке и устроилась рядом.
— Расскажи мне все.
И Девочка-без-имени стала рассказывать. О своей бобеле — сердитой, тихой, порой пугающей, о том, как за ней пришла Темная Вестница и уничтожила все, на чем держалась девочкина жизнь. О холодной и острой ложке, о том, как она увидела лицо, которое Смерть прячет под шалью, и о том, как ей пришлось бежать от этого лица, как она была готова на все, чтобы спастись от Смерти, и что ей удалось невозможное. О том, как избавилась от своего лица, чтобы никто ее не узнавал, а потом от своего имени, чтобы никто ее не мог позвать, но этого оказалось недостаточно, потому что, куда ни пойди, кто-нибудь да ухитряется ее разглядеть.
Но тут прабабушка ее прервала:
— Да ты радоваться должна!
— Радоваться? — поразилась Девочка-без-имени. — Почему меня нельзя просто оставить в покое!
Старушка вздохнула.
— Когда-то давно в темной комнате горела свеча. Очень красиво горела, ярко, и ей это нравилось, но она ужасно боялась сгореть дотла. Люди, там жившие, наслаждались светом и теплом свечи, придвигались поближе, чтобы почитать или погреть руки, но каждый раз, когда они переворачивали страницу или отдергивали руки, ее пламя мерцало, и она боялась погаснуть. Чтобы избежать такой участи, свеча сначала покончила с теплом, чтобы люди не подносили руки близко, а потом и со светом, чтобы книги убрали подальше. И вот от пламени свечи осталась лишь струйка дыма. И что, это было мудрое решение?
Девочка-без-имени рассердилась.
— Нет, — сказала она, — не мудрое. Но я не свеча. Я живой человек. И я могу сама за себя решать.
— Конечно, можешь. Я не говорю, что не можешь. Я другое пытаюсь сказать: ты хочешь стать неузнанной, неизвестной, никому не нужной, чтобы избежать смерти.
Девочка-без-имени кивнула.
— И это ты называешь жизнью? — пожала плечами прабабушка. — Вечно скитаться, быть отрезанной от всех?
— А твое существование, что ли, намного лучше? — усмехнулась Девочка-без-имени. — Ты пряталась в тени, следовала за дочерью с места на место, пока она не умерла, а сейчас сидишь в одиночестве в ее пустой комнате.
— Нет, не лучше. Я и говорю — это одно и то же. И все-таки я прожила немало хороших лет, прежде чем умерла.
— А я буду жить, жить и жить — и не умру, — упрямо возразила Девочка-без-имени.
Прабабушка печально улыбнулась, глаза ее подернулись влагой.
— И это ты называешь жизнью? — повторила она.
Девочка-без-имени рассердилась еще больше, она вскочила с кровати и подошла к окну.
Внизу ждала Лилит.
— Хочешь знать, на что это похоже? — вновь заговорила прабабушка.
— Что «это»?
— То, от чего ты убегаешь.
Девочка-без-имени молчала.
— Все не так страшно, как ты думаешь. Ты живешь своей жизнью, занимаешься своими делами — и вот к тебе заявляется гостья в черном. Вы разговариваете, а может, просто встречаетесь глазами. А затем ты осознаешь себя в Дальнем Краю. Тебе это место наверняка покажется странным, неуютным, но пойми — оно не для тебя. Оно для тех, кто уже не способен измениться. Вот почему там всегда лежит снег. Вот почему там никогда не встает солнце. Очутившись в Дальнем Краю, ты начинаешь искать знакомые, привычные места — кухню, рынок, синагогу… Но даже если ты убережешься от хищников вроде Лилит, которые хотят сбить тебя с толку, то скоро обнаружишь, что тебе скучно. Уныло. Сонно. Потому что на твоей кухне в Дальнем Краю ничего не сварится, на рынке, сколько ни торгуйся, ничего не купишь, а в синагоге служба никогда не заканчивается. Ты затоскуешь. И тебе захочется двигаться дальше.
Звучало не так уж плохо.
— А что потом? — спросила Девочка-без-имени.
— Не знаю, — ответила старушка. — Я еще не пошла дальше. Но в Дальнем Краю лишь одно неизменно — высокая каменная башня со множеством граней, уходящая за облака.
Девочка-без-имени поежилась. Она знала это место.
— Дом Смерти, — тихо сказала она.
— Не знаю, что там внутри. Но вот что я тебе скажу: рано или поздно каждый туда входит. Каждый. Причем по своей воле.
— Но мое имя… — сказала Девочка-без-имени. — Мое имя и мое лицо…
— Да, — кивнула прабабушка. — Боюсь, ты уже на две трети в доме Смерти.
— Неужели нельзя их вернуть?
Старушка пожала плечами.
— Может, и можно. В любом случае тебе придется встретиться лицом к лицу со Смертью и вернуть то, от чего ты отказалась, или уж отдать и последнюю треть. Какое-то время ты можешь прятаться, но…
— …Но сколько ни беги — от нее не убежать?
— Именно. Сколько ни беги — от нее не убежать.
— А если я прячусь, то я отказываюсь от себя?
— Да.
Девочка-без-имени глубоко вздохнула.
— Значит, чтобы жить…
Прабабушка грустно улыбнулась.
— …Не нужно пытаться не умереть.
Девочка-без-имени отвернулась к окну. Ей не хотелось ничего решать.
Прабабушка тихонько подошла и встала рядом.
— Смотри-ка, Лилит надоело ждать.
Девочка-без-имени вгляделась через пелену снега: и правда, белая тигрица исчезла.
— Вот и хорошо, — сказала прабабушка Девочки-без-имени. — Ну что, идем? Вместе?
— В сторону!
Йегуда-Лейб открыл глаза.
В коридоре послышались голоса.
Клацнул засов, и дверь в камеру отворилась.
Снаружи стоял тощий, похожий на крысу демон в мундире, а с ним двое дюжих телохранителей.
— Поднимите его! Живо!
Солдаты, караулившие мальчика, поставили его на ноги.
Демон демонстративно отряхнул грязь с пальтишка Йегуды-Лейба и со слащавой улыбочкой вытащил у него изо рта кляп.
— В этом вряд ли есть нужда.
Йегуда-Лейб подвигал челюстями. Рот пересох и болел.
— Надеюсь, ты не такой дурак, чтобы пытаться сбежать?
Йегуда-Лейб помотал головой, разминая шею.
— Нет.
— Прекрасно. Тогда мы можем обойтись без этой ерунды.
И демон жестом велел солдатам развязать веревки.
Йегуда-Лейб покрутил плечами и запястьями, чтобы восстановить чувствительность в онемевших руках.
— Так-то лучше, — кивнул похожий на крысу демон. — Пошли.
Йегуда-Лейб вышел за ним в коридор, солдаты и телохранители двинулись следом.
— Извини за все это.
Несмотря на малый рост, демон шагал стремительно, Йегуда-Лейб едва за ним поспевал.
— Это главная крепость Армии мертвецов. Ты тут, оттого что с тобой желает поговорить его превосходительство генерал Дума. Через несколько минут я тебя представлю, но перед этим тебе полезно было бы кое-что узнать.
— Простите, — перебил Йегуда-Лейб, — а вы кто?
— А, ну да, извини. Бегемот, — демон чуть поклонился. — Я помощник и адъютант генерала, главный распорядитель здесь.
Он положил цепкую клешню мальчику на плечо и ухмыльнулся, показывая гнилые зубы.
— Думаю, мы скоро познакомимся поближе.
Такая перспектива не слишком радовала.
— Я Йегуда-Лейб, — сказал Йегуда-Лейб.
— Да, — кивнул Бегемот, — мы о тебе знаем.
Йегуда-Лейб понятия не имел, что это означало, но явно ничего хорошего.
— Тебе полезно узнать три вещи о его превосходительстве, — начал Бегемот. — Во-первых, его зовут Дума, что значит молчание, и это не случайно. Молчание это ревниво оберегаемое, всепоглощающее. Генерал не тратит времени на разговоры. По этой причине мне часто приходится растолковывать его мнение тем, кто не привык к такому способу общения. Но важно, чтобы в присутствии генерала ты обращался непосредственно к нему, а не ко мне, как ошибочно делают некоторые.
Йегуда-Лейб кивнул.
— Во-вторых, — продолжал Бегемот, — весьма опасно в присутствии его превосходительства неосторожно повторять клеветнические измышления. Командующий Армией мертвецов справедливо озабочен вопросами иерархии и ранга и не потерпит умаления своего законного статуса. Поэтому никогда не называй его демоном, как водится у простонародья. Он посланник Предвечного, ангел, не ниже всякого другого; помни это, если не хочешь утратить его расположение.
Йегуда-Лейб снова кивнул. Они подходили к тяжелому, богато украшенному занавесу в конце коридора, за которым мерцал свет.
— И последнее, чрезвычайно важное, хотя это может показаться простым, — сказал Бегемот. — Гнев генерала Думы скор, яростен и бьет прямо в цель. И он не воздерживается от крайних проявлений жестокости. Поэтому ни за что не смотри его превосходительству прямо в глаза.
Он остановился перед занавесом и повернулся к Йегуде-Лейбу.
— Ты меня понял?
Йегуда-Лейб сглотнул.
— Да.
— Хорошо, — и Бегемот откинул занавес.