Время от времени толстенный фолиант, лежащий перед стражем последней двери Данталиона, заполняется вопросами до последней страницы, и тогда его убирают и заменяют точно таким же новым. Исписанные тома попадают на полки, и Данталион прирастает вопросами, которые задают те, кто добрался сюда.

К этим записям можно обратиться и сегодня, и книга, которую видели Маммон, Блюма и Йегуда-Лейб, по-прежнему стоит на полке.

Вот витиеватым почерком Маммона выведено: «Может ли смертный низвергнуть Смерть?»

На следующей странице — ровная аккуратная запись Блюмы: «Как меня зовут?»

Страницей дальше — запись, позволившая Йегуде-Лейбу войти. Четкими заглавными буквами выписан единственный вопрос, который он успел задать: «Отец? Эй? Ты где?»

Но чтобы понять, что случилось потом, нужно отлистать назад, к странице перед вопросом Маммона.

Запись мелким кудрявым почерком гласит: «Мальчик или девочка?»

Под вопросом — похожий на библиотечный шифр ответ Данталиона: О 32 Ж 12 И 166.

Этот каталожный номер ведет к полке, на которой стоит книга с надписью на титульном листе «К эволюции столовых приборов».

На первый взгляд ответ кажется бессмысленным, но, если долистать до указанной Данталионом страницы 166, все прояснится.

Здесь на гравюре изображена изящная, но, в сущности, совершенно обычная чайная ложка.

*

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Маммоном; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Он был один.

На кремовой карточке в его руке значилось:

ФБ 94 К 7 Г 391

Ему нравились петельки Ф; когда-то, давным-давно, он заплатил итальянскому писцу немалую сумму за это Ф, и оно того стоило.

Маммон раньше нередко обращался к Данталиону за советом, поэтому понимал, как здесь все организовано: зал ФБ, ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г, страница 391. И все же дорога к ответу была непростой: из необъятной базилики, в которой он очутился, надо было, пройдя через залы А, Б, В, Г, Д и так далее, дойти до зала Ф, свернуть в боковой проход, миновать зал ФА и, наконец, попасть в ФБ. Путь будет долгим и одиноким — Данталион об этом позаботился.

Огромные однообразные залы с рядами стеллажей впечатляли. Освещались они через круглые витражные окна высоко в куполе, с соответствующими буквами на каждом окне. Рассеянный лунный свет позволял разве что разглядеть книги, но уверенности не прибавлял. Высокие узкие стеллажи поднимались на десятки и десятки метров вверх к сводчатому потолку, поэтому до большинства полок можно было добраться лишь по одной из шатких лестниц на колесиках, но, сверившись с карточкой, Маммон с облегчением убедился, что ему нужна всего лишь седьмая полка.

В чертогах Данталиона и раньше было холодно, но, кажется, все-таки не настолько. И хотя Маммон шел быстро, его острые зубки все равно стучали, как дергающийся телеграфный ключ.

Вскоре он обнаружил причину небывалой стужи: купольное окно в зале О было разбито. Снежные хлопья лениво падали сверху, и все стеллажи по левую сторону прохода накренились или повалились.

Надо поставить в известность стража. Разбитое окно означает, что сюда можно попасть со стороны. Нельзя, чтобы кто-то получил беспрепятственный доступ к книгам, — в конце концов, каталог Сокровищницы Маммона тоже где-то здесь.

Впрочем, злоумышленник вряд ли бы мог самостоятельно отыскать конкретный том. Система организации для непосвященных непостижима, к тому же вкус Данталиона требовал совершенно одинаковых книг в переплетах из коричневой кожи — и никаких опознавательных знаков на обложке и корешке.

Свернув в зал ФБ, Маммон ускорил шаг — он уже почти на месте! — и двинулся вдоль пронумерованных стеллажей. Остановившись у темноватого прохода к девяносто четвертому ряду, он снова сверился со своей карточкой. Все верно.

Маммон направился к нужному стеллажу — и застыл на месте.

Чьи-то шаги. Быстрые шаги.

Он мог поклясться: совсем рядом кто-то бежит.

Но никого не видно.

Это как раз не удивляло: Данталион предпочитал принимать посетителей по одному, и у него был способ скрывать их друг от друга, если они появлялись в хранилище одновременно.

Но лишь немногие удостаивались привилегии доступа к томам Данталиона. И, если уж Маммон был тут не один, он хотел знать, кому выпала эта честь.

Скоро, однако, шаги стихли, воцарилась тишина — такая глубокая, что Маммон засомневался, слышал ли вообще что-нибудь.

Он не торопясь пошел вдоль девяносто четвертого ряда, с легкостью нашел стеллаж К и отсчитал седьмую полку снизу.

Под томами-близнецами были привинчены буквы из меди — А, Б, В, Г… — тоже совершенно единообразные, отполированные до блеска.

Маммон закатил глаза. Что за выпендреж!

Ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г. Вот он, ровнехонько над маленькой медной Г. Несколько шагов по хлипкой лестнице — и ответ у него в руках.

Маммон зажал карточку в зубах и стал подниматься по шатким ступенькам.

Даже странно, до чего он волнуется. Возможно, Йегуда-Лейб уже нашел свою смерть, и такой вариант Маммона вполне устраивал. Но если затея мальчишки и впрямь осуществима, это сулило немалую прибыль.

У Маммона прямо руки зачесались.

Он потянулся к полке, но когда поднял глаза, то от неожиданности чуть не свалился с лестницы.

Том Г, так? Он снова взглянул на карточку. Все верно, том Г. Он видел его снизу!

Однако же на седьмой полке над буквой Г было пусто, а том В наклонился к тому Д.

Но ведь он только что видел этот том! Куда же тот подевался?

Маммон заглянул по другую сторону полки — там не было места, куда могла бы завалиться книга.

Что произошло?

Маммон быстро спустился вниз. Но едва его нога коснулась холодного мраморного пола, он изумленно ахнул.

Вот же он, том Г, стоит на своем месте на седьмой полке!

С тяжелым вздохом Маммон снова полез по лестнице. Может, он ошибся полкой и искал на шестой или на восьмой?

Он внимательно оглядел соседние полки — но нет, они были заполнены книгами. А при следующем взгляде непроизвольно вскрикнул. Это точно была седьмая полка. И том Г снова исчез.

Что за бред! Он проделал долгий путь, чтобы получить ответ в соответствии с условиями договора. За все годы союза с Данталионом он ни разу не сталкивался с исчезновением книги — и не собирался сдаваться.

Надо потолковать с тем парнем у двери.

Маммон спрыгнул на пол, пробежал вдоль ряда, свернул в центральный проход, но тут же остановился.

На пюпитре для чтения лежал один из томов Данталиона. Маммон был совершенно уверен: когда он проходил тут в первый раз, его не было.

Конечно же, он не мог знать, что это тот самый том, но сильно подозревал, что так и есть.

С книгой в руках он вернулся к стеллажу К в девяносто четвертом ряду.

Тома Г на седьмой полке не было. Значит, это наверняка он.

Спрашивая совета у Данталиона, Маммон всегда действовал одинаково, вот и сейчас он открыл книгу и прочел на титульном листе:

ДАНТАЛИОН

Пророческий промысел

— Отлично! — пробормотал он себе под нос.

И быстро долистал до 391-й страницы, где должен был найтись ответ.

— Что-о? — вырвалось у Маммона.

Невероятно! Между страницами 390 и 391 торчали неровные бумажные зубцы — здесь явно выдрали страницу. И при этом нумерация страниц не нарушилась, за 390-й следовала 391-я.

Странности продолжались.

Маммон вздрогнул и поднял глаза от книги.

Что это?

Кто-то крикнул:

— Эй!

*

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Блюмой; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Она была одна.

На кремовой карточке ее собственным почерком было написано: ФБ 94 К 7 Г 390.

Блюма быстро сообразила, как тут все организовано. Пройдя из базилики в просторные залы со стеллажами, она заметила буквы на витражных окнах в вышине. Вот А. Она прошла в следующий зал: Б. В зале Е Блюма увидела боковые ответвления и поняла, что будет делать, добравшись до зала Ф.

Ей не хотелось задерживаться дольше необходимого — безмолвие и неподвижность давили на плечи, пригибали к земле, грозили: замолчи, замри. Нужно отыскать свое имя, избавиться от него — и поскорее выбраться отсюда.

Само собой у Блюмы получилось двигаться побыстрее и все же не нарушать гнетущую тишину: она пошла на цыпочках, чтобы не стучать каблуками.

С каждым залом воздух становился все холоднее, и когда она в первый раз услышала звук, то решила, что у нее стучат зубы. Но нет, ее зубы крепко сжаты.

Блюма застыла на месте.

Что это за звук? Будто рядом стучит дергающийся телеграфный ключ.

Но ведь здесь никого нет.

Никого?

Блюма еще больше испугалась и побежала, по-прежнему стараясь не шуметь. В спешке она не обратила внимания на то, что творилось в зале О, — разбитое окно в куполе, упавшие стеллажи в левом ряду.

А главное, она и не подумала обойти небольшую кучку снега в центре зала. Не подумала, что оставит следы.

К тому времени, как Блюма добралась до зала Ф и свернула в боковой проход, она уже мало что соображала. Теперь девочка была уверена: тут кто-то есть, кто-то за ней гонится, кто-то ее преследует, а она устала, устала, устала бежать, так долго она уже спасается бегством и так много жаждущих ее поймать — Темная Вестница и демоны, лилины и солдаты, и она готова, готова навсегда отказаться от имени, стать невидимой, неуловимой, — и вот тогда можно будет наконец передохнуть…

В зал ФБ она вбежала, уже не заботясь о том, слышно ее или нет. Свернула в девяносто четвертый ряд, миновала первые стеллажи, притормозила возле И, ну а вот и К, поднялась по лестнице, увидела седьмую полку, тома А, Б, В…

Вот он. Том Г.

Блюма еще раз сверилась с карточкой:

ФБ 94 К 7 Г 390.

Это он.

Блюма облегченно выдохнула и сняла том Г с полки. Спустилась вниз и торопливо перелистала книгу. Вот и 390-я страница.

Шрифт был мелкий, плотный. Будь у Блюмы силы задержаться в хранилище, чтение, возможно, увлекло бы ее. Но взгляд притягивало как магнитом короткое слово в правом нижнем углу страницы:

Блюма

Вот оно. Слишком незначащее, слишком маленькое, пять буковок практически раздавлены тяжелым черным шрифтом.

Рука сама собой скользнула в карман юбки и наткнулась на холодный металл.

Как же положить свое имя в ложку?

У Блюмы возникла идея, но она не была уверена, что это разрешено. Точнее говоря, уверена, что не разрешено. Но она ведь затем сюда и пришла — унести кое-что из хранилища.

Бросив взгляд по сторонам, Блюма ухватила лист со страницами 389 и 390 и выдрала его из книги — осторожно, чтобы не повредить свое имя.

Готово.

Она поднялась к седьмой полке, всунула книгу на законное место над буквой Г и слезла.

Дело сделано. У нее в руках страница с именем. Осталось избавиться от него.

Блюма быстро сложила лист: пополам, вчетверо, в восемь раз, в шестнадцать. Теперь он поместится в ложке.

Но что-то ее беспокоило. Блюма пыталась убедить себя, что ее волнуют остальные слова на странице — имеет ли она право скормить их ложке? — но на самом деле ее мучило другое.

Ложка. Как она могла одновременно быть и не быть ответом на загадку стража? Чем она была и чем не была?

Но вообще-то каждая лишняя минута в этих стенах — риск. Может, просто забрать лист и разобраться с ним позже?

Да. Так она и сделает.

Блюма глубоко вздохнула и сунула сложенный листок поглубже в карман — пока что не в тот, где лежала ложка. Развернулась и пошла обратно вдоль девяносто четвертого ряда.

Но тут ее охватила неуверенность. Неужели так легко украсть страницу из книги Данталиона?

Надо это проверить. Удостовериться.

Она снова взобралась по шаткой лесенке, взяла том Г и спустилась с ним вниз. Перелистнула страницы — и сердце у нее упало.

Ну конечно! В книге торчал остаток вырванного листа, а рядом — его двойник, и на развороте со страницами 390–391 в правом нижнем углу 390-й стояло ее имя — Блюма.

Она судорожно сглотнула. Нужно что-то придумать, немедленно!

Но что?

Ноги сами понесли ее в центральный проход, и она бросила том Г на пюпитр в конце зала.

Вот оно, ее имя, издевательски таращится на нее как ни в чем не бывало.

Блюма

Она медленно полезла в карман. Коснулась холодного металла. Вытащила ложку.

Похоже, ложка сама вела ее пальцы.

Блюма осторожно поднесла острый край ложки к последней букве своего имени и начала сцарапывать с бумаги засохшую краску.

Блюм

Блю

Бл

Б

Теперь Блюмино имя щепоткой темной пыли лежало в ложке.

Глубоко вдохнув, она крутанула ложку.

Подавила рвущийся из горла всхлип.

Ложка была пуста.

Сработало? Имени больше нет?

Как узнать?

Блюма осторожно вернула ложку в правый карман и только тут вспомнила про вырванный лист.

Дрожащими пальцами она вынула старательно сложенный листок из левого кармана и развернула.

В правом нижнем углу — там, где было ее имя, — пусто.

Блюма снова сглотнула ком в горле.

Она складывала украденный лист, когда услышала — по залу разнесся звук. Кто-то крикнул:

— Эй!

*

Дверь качнулась и мягко захлопнулась за Йегудой-Лейбом; по громадному залу, как далекий барабанный бой, прокатилось эхо.

Он был не один.

Через дверь в дальнем конце базилики выходил высокий человек в черной шинели.

У Йегуды-Лейба подпрыгнуло сердце, и он выпалил, не успев подумать:

— Отец?

Человек был слишком далеко, чтобы услышать, он уже перешел в следующий зал, и Йегуда-Лейб бросился вдогонку.

Толку не было: пока он пробегал один зал, человек в черном исчезал в другом. Так повторялось снова и снова, зал за залом. С каждой дверью Йегуда-Лейб выигрывал от силы пару секунд. Он хотел окликнуть этого человека, привлечь его внимание, остановить, но не решался нарушить мертвую тишину библиотеки.

Оставалось только догонять.

Для Йегуды-Лейба нескончаемые залы Данталиона были не безграничным хранилищем знаний, но продуманной, тщательно выверенной конструкцией. Его внимание привлекали детали — пюпитры, лестницы, стеллажи, медные буквы, стопки совершенно одинаковых книг. Дальний конец каждого ряда полок упирался в стену, так что перемещаться можно было лишь по центральному проходу. Еще он заметил, что стеллажи двусторонние, а значит, в крайнем случае можно, отодвинув книги, пролезть между рядами.

К тому времени, когда Йегуда-Лейб добрался до зала О, его зоркие глаза уже освоились с четкой планировкой залов Данталиона, но здесь явно что-то было не так, и он замедлил шаг, чтобы понять, в чем дело.

Буква О ни о чем не говорила неграмотному мальчику, и, подняв голову к потолку, он увидел лишь большущий пустой глаз: стекло было разбито внутри буквы, оставив зазубренный черный зрачок, через который с ночного неба падали хлопья снега.

Зато Йегуда-Лейб обратил внимание, что на полу не было осколков стекла. Кто-то, стало быть, позаботился их убрать. Но это не вязалось с опрокинутыми стеллажами, кучками снега на полу и разбросанными по полу книгами, страницы которых промокли, а местами даже смерзлись.

А может, стеклу просто не дали упасть? Но такое сделать непросто. И если кому-то понадобилось разбить окно, зачем вообще беспокоиться, чтобы стекло не упало? Йегуде-Лейбу пришли в голову лишь две причины: звук от падения стекла поднимет тревогу, а осколки под ногами станут опасным препятствием. И то и другое предполагало умышленное вторжение.

Опрокинутые стеллажи представляли собой нечто вроде ступеней, позволяющих проникшему сюда бесшумно спуститься вниз. Некоторые из валявшихся книг были мокрыми, но не промерзшими, а значит, вторжение произошло относительно недавно; при этом на снегу в центре зала отпечатались лишь одни следы, маленькие и узкие, и они вели вглубь хранилища.

Все это наталкивало на пугающую мысль: вломившийся еще здесь.

Но времени для раздумий не было. Нужно поторопиться, если он не хочет упустить человека в черном.

Перелезая через пустые полки упавших стеллажей — чтобы не оставлять лишних следов, Йегуда-Лейб поспешил в следующий зал — и как раз успел увидеть полы черной шинели, исчезнувшей за дальней дверью. Он прибавил ходу, но в следующем зале пришлось притормозить: незнакомец не исчез, как двадцать раз до того.

Он ждал. Стоял посреди зала Ф и смотрел на Йегуду-Лейба.

От неожиданности Йегуда-Лейб не успел разглядеть лицо человека в черном: тот отвернулся и направился в боковой проход — в первый раз с тех пор, как Йегуда-Лейб погнался за ним.

Да в конце концов, отец это или нет?!

К залу ФА Йегуда-Лейб перешел на бег. Человек в черной шинели тоже побежал, и с каждым рывком длинных ног разрыв между ними увеличивался. Йегуда-Лейб понял, что упустит его, если немедленно что-нибудь не предпримет.

— Эй! — заорал он на все хранилище.

— Эй! — откликнулось эхо.

Громко топоча, Йегуда-Лейб ворвался в зал ФБ и, пораженный, остановился.

Перед ним никого не было.

Проход был пуст.

Куда делся человек в черном?

Эхо его шагов еще не смолкло, когда Йегуда-Лейб тихонечко окликнул:

— Ты где?

Никто не отозвался.

Обернувшись, Йегуда-Лейб увидел их.

Двое солдат Армии мертвецов вышли из-за ближайших к двери стеллажей.

Йегуда-Лейб вздохнул. Эх… Почему он не заметил их раньше?

Кто-то позади прокашлялся. Йегуда-Лейб обернулся и узнал высокого, тощего человека в черном, который вынырнул из-за штабелей книг через несколько рядов от него.

Это был вовсе не отец.

Изрешеченная пулями черная шинель, золотой зуб во рту… Повешенный солдат, последний, кого он видел в Висельницах.

Ясное дело. Выследил!

Ну как он мог так сглупить!

Но сейчас было не до сожалений.

— Взять его! — скомандовал солдат с золотым зубом, и Йегуда-Лейб бросился наутек.