Каталист ударил, и пространство между реальностями содрогнулось. Потоки веры, текущие через пустоту, рванулись ко мне разом, уплотнились до состояния стены и врезались в тело с силой, от которой Эгида Провидения на запястье лопнула мгновенно, а я пролетел назад, кувыркаясь в пустоте, пока Грань Равновесия не воткнулась лезвием в поток и не затормозила моё падение.

Я повис на рукояти собственного меча посреди бесконечности, сплёвывая кровь, и посмотрел на Каталист. Бесформенная Сущность обрела облик специально для меня, и облик этот оказался кошмаром, колоссальной фигурой, сотканной из тысяч искажённых потоков, в которой мелькали лица богов и монстров из всех мифологий, переплетённые в одну воющую массу. Зевс и Нурарихён, Тор и Ямата-но-Орочи, Кощей и Фулад-Зерех, осколки каждого существа, которое я когда-либо убивал или встречал, смотрели на меня из тела Каталиста его собственными глазами.

— Ты видишь? — прогудел Каталист голосами тысяч божеств, говоривших одновременно. — Всё, с чем ты сражался, было мной. Каждое Искажение, это я развлекался, пока переваривал вашу цивилизацию.

Я подтянулся на рукояти Грани, встал на поток, который держал мой вес, и выровнялся. Убийца Богов гудел в руке, обжигая ладонь, мышцы от запястья до плеча уже горели от напряжения божественной формы, но клинок держал меня на ногах, питая тело энергией через Вампиризм Власти.

— Развлекался? — переспросил я, перехватывая рукоять. — Тогда посмотрим, как ты развлечёшься сейчас.

Я рванул вперёд, и Убийца Богов рассёк ближайший поток, оставляя за собой белый горящий след. Каталист отозвался волной сжатой веры, и мне пришлось уходить вбок, скользя по потокам, которые пружинили под ногами. Волна прошла мимо, и я атаковал снова, целя в сплетение, которое казалось центром громадного тела.

Грань врезалась в поток, и Разрыв Сущности сработал, отменяя структуру в точке удара. Поток лопнул, рассыпался на нити, и в теле Каталиста образовалась прореха, через которую ударило ослепительное сияние.

— Больно? — спросил я.

Каталист захлопнул прореху одним движением, потоки сомкнулись, зарастили повреждение мгновенно, и ответный удар прилетел снизу, из-под ног, перехлестнув через поток, на котором я стоял. Я прыгнул, и волна прошла подо мной, расплёскивая осколки чужих верований во все стороны, куски индуистских мантр смешались с обломками синтоистских молитв и рассеялись в пустоте.

— Вот что забавно в вас, насекомых, — Каталист перестроил свою форму, и божественные лики в его теле сменились миллионами крошечных бледных человеческих лиц, закричавших разом. — Вы создаёте богов из страха, а потом посылаете героев убивать их. Вы строите цивилизации и разрушаете их же собственными руками. Ваша вера пропитана ненавистью, ваши молитвы воняют завистью, и каждый из ваших мифов заканчивается одинаково, войной и руинами.

Я парировал очередной удар, и Грань завибрировала от контакта с концентрированной верой, навык «Воля Героя» Кладенца перехватил управление моим телом, направляя меч в контратаку, которую я сам бы не успел рассчитать. Лезвие рассекло один поток, второй, и каждый разрыв оставлял белые раны на теле Каталиста, но тот заращивал их быстрее, чем я наносил.

— Ваш мир, — продолжил Каталист, заращивая раны, — гнилой от корней до верхушки. Я вижу его изнутри, я питаюсь им, и поверь мне, насекомое, то, что течёт в ваших потоках, вызывает тошноту даже у меня. Ваши молитвы о мире произносятся теми же ртами, что отдают приказы об убийствах. Перерождение, вот что вам нужно. Снести старое, смешать мифы и реальность, построить на костях нового человека. Маэстро понимал это и был готов платить цену.

Удар Каталиста раздробил поток подо мной, и я провалился вниз, кувыркаясь среди обломков чужих верований. «Нерушимая Воля» Дюрандаля загорелась, окутав тело коконом неуязвимости, и я затормозил падение, вогнав Грань в проходящий мимо поток и используя его как опору.

— Маэстро был глупцом, — ответил я, выпрямляясь. — Он заплатил за обещание, которое ты и не думал выполнять. Кьяра и София не вернулись бы, и ты это знал, когда кормил его видениями. Ты использовал горе сломленного отца, чтобы сломать мир, потому что сам ты на это не способен. Тебе нужны руки, Каталист. Ты жрёшь нашу веру, но без неё ты лишь дыра в пустоте, которая сдохнет от голода, когда мы перестанем тебя кормить.

Каталист замер, потоки вокруг него замедлились, и миллионы лиц в его теле повернулись ко мне.

— Перестать кормить? — произнёс он. — Вы не можете перестать верить. Вера, это побочный продукт сознания, пока вы думаете, вы верите, а пока верите, вы кормите меня. Разорвать этот круг можно единственным способом, уничтожить сознание.

— Или направить его в другую сторону, — я поднял Грань, и Убийца Богов загудел, семь прожилок засияли ярче. — Ты говоришь, что наш мир гнилой? Допускаю. Мы убиваем друг друга и предаём, и каждый второй наш герой оказывается подлецом, если копнуть достаточно глубоко. Но мы и исправляем. Каждый чёртов раз. Один предаёт, а другой прощает. Ты питаешься нашим страхом, Каталист, но ты не видишь того, что рождается рядом со страхом, ведь это тебе не по вкусу.

Я атаковал, и «Изумрудный Разрез» Шамшира полыхнул на лезвии, рассекая структуру потоков, которыми Каталист себя защищал. Разрез действовал на любые магические конструкты, а потоки, при всей их мощи, были конструктами, созданными человеческим разумом. Грань прошла через защиту, и Каталист содрогнулся, его фигура пошла трещинами, белый свет хлынул через разрывы.

— Ты хочешь уничтожить мир и построить новый? — я рубил, и каждый удар оставлял рану, которая заживала всё медленнее, Вампиризм Власти тянул энергию из Каталиста, питая Грань и не давая ранам затянуться. — Я уже видел, как выглядит твой «новый мир». Каскад, руины, миллиарды трупов, и на их костях, знаешь что? Пустота. Строить некому, когда все мертвы.

Каталист ответил ударом, смёвшим потоки на сотни метров вокруг и создавшим вакуум, в котором не осталось ни воздуха, ни звука. Я задохнулся, лёгкие сжались в комок, но «Нерушимая Воля» ещё действовала, и кокон неуязвимости не дал вакууму меня раздавить. Я пролетел через пустоту, ввинчиваясь в тело Каталиста, и Грань вошла глубже, чем раньше, рассекая сплетения потоков, добираясь до сердцевины, до той точки, где все мифологии сходились в одну.

Каталист взвыл, и его вой прокатился по пространству между реальностями, достигая реального мира, где трещины в небе над Атлантикой расширились, и Ригель на своей платформе посмотрел вверх и увидел, как сквозь разломы проступает нечто, рядом с чем боги казались Лавкрафта казались мальками.

— Тебе не победить меня, — Каталист сжался, уплотнив потоки вокруг себя до состояния, в котором они стали твёрже алмаза. — Я старше любого бога, которого убивал твой меч. Я существовал, когда Экскалибур был куском руды в земле, и видел рождение каждой мифологии.

Сжатые потоки навалились сверху и с боков, и «Нерушимая Воля» Дюрандаля выгорела. Кокон неуязвимости лопнул, рёбра хрустнули от сдавливания, кровь хлынула из носа и ушей, и я упал на колени, удерживая Грань перед собой двумя руками, пока потоки давили сверху и снизу, пытаясь раздавить меня в точку.

Клинок продолжал высасывать из меня все силы. Я понимал, что следующий удар будет последним, ведь Каталист восстанавливался быстрее, чем я наносил раны, а мои реликты выгорали последовательно. Но у меня оставался Убийца Богов, и у него оставалась одна способность, которую я ещё не использовал, навык, превращавший клинок в канал для всей энергии, которую он когда-либо поглотил, ради которого я прошёл через Камелот и Киото, Буян и Загрос, Пиренеи и Иорданию, Шварцвальд и Р’льех.

Я собрал всё, что осталось, и каждый реликт в Арсенале отдал последние крохи. Коготь Фенрира и Обруч Паломника, Перстень Чёрной Черепахи, Карта Всех Дорог, Маска Локи и Пожиратель Воли, обломки Эгиды, артефакты, собранные за эту жизнь, камни резонанса, мана, вытянутая Вампиризмом из теней Маэстро и монстров Р’льеха, всё потекло в Грань Равновесия.

Клинок засиял так, что потоки отхлынули, сжимаясь.

Экскалибур и вера в справедливого короля. Кусанаги и вера в грозу, побеждающую зло. Кладенец и вера в героя, который приходит в нужный час. Дюрандаль, стойкость последнего защитника. Зульфикар, праведный суд. Шамшир, мудрость, рассекающая ложь. Бальмунг, человек, убивший дракона. Семь клинков и семь культур, миллиарды людей, веривших в своих героев на протяжении тысячелетий, и вся эта вера сконцентрировалась в одном лезвии, в одних руках.

— Ты прав, что мы боимся, — сказал я, и мой голос звучал странно, будто говорили семь человек одновременно. — Но ты ошибаешься, думая, что страх, это единственное, на что мы способны. Каждый из этих мечей выкован верой в того, кто встал и пошёл навстречу чудовищу. Ты питаешься нашим страхом, Каталист? Тогда подавись нашей храбростью.

Колени тряслись, рёбра скрипели при каждом вдохе, кровь заливала лицо, и божественная форма Грани тянула из меня последние остатки жизненной силы, но я поднялся на ноги и вскинул Убийцу Богов над головой обеими руками, и клинок, несущий веру миллиардов, засиял так, что Каталист отшатнулся, лица в его теле закричали, и Сущность, стоявшая выше всех богов и монстров, впервые за своё безмерное существование ощутила угрозу.

Грань Равновесия, Убийца Богов, клинок из легендарных мечей, собранный руками человека, у которого от рождения не было таланта, рассёк Каталист от макушки до основания. Белый свет хлынул через разрез, расширяя его, пожирая потоки, из которых состояло тело Сущности, и Каталист закричал голосами всех богов и всех людей, которых он когда-либо поглотил, и крик этот прокатился по межмировой пустоте, вырвался наружу, пронёсся по Р’льеху, вылетел через трещины в небе и накрыл Атлантику волной, от которой на ледяной платформе Ригеля рейдеры попадали на колени.

Каталист распадался. Потоки, составлявшие его тело, разлетались в стороны, возвращаясь к своим мифологиям и пантеонам. Лица богов гасли одно за другим, и каждое забирало с собой кусок Каталиста, пока от Сущности не осталась тонкая плёнка, дрожащая на грани существования.

Трещины в небе над Атлантикой начали затягиваться. Я видел это сквозь пустоту, из которой пришёл, видел, как разломы сужаются и зеленоватый свет гаснет, возвращая небу привычный цвет.

В Пиренеях мертвецы рассыпались прахом, в Загросе ифриты провалились обратно в свои Искажения, на Байкале вода успокоилась, и нечто, поднявшееся из глубины, ушло обратно, оставив на поверхности мёртвую рябь.

По всему миру Искажения стабилизировались, и красные маркеры на голографической карте Серебрякова гасли, сменяясь зелёными. Последний осколок Каталиста дёрнулся, попытался собраться, но Грань рассекла его, Убийца Богов поглотил остатки, и свет клинка погас.

Я смотрел, как Грань меняется в моих руках. Семь прожилок потухли одна за другой, и каждая забрала с собой след поглощённого меча. Молнии Кусанаги растаяли, руны Кладенца выцвели, вязь Зульфикара осыпалась медной пылью, инкрустации Дюрандаля вывалились, превратившись в обычный камень, изумрудная прожилка Шамшира поблёкла, гравировки Бальмунга стёрлись. Лезвие, несшее семь легенд, стало обычным чёрным клинком с белой жилой по центру, тем самым мечом, который я создал в мастерской зодчего. Цена финального удара, и я заплатил её не торгуясь.

Рука разжалась, Грань выскользнула из пальцев, колени подогнулись, и пол, которого здесь быть не должно, полетел мне навстречу.

* * *

Я пришёл в себя от того, что мягкая рука поддерживала мою голову, а в ноздри бил горьковатый и тёплый запах лисьего меха.

— Не двигайся, — голос Тамамо дрожал, и это было так непохоже на неё, что я понял, мир либо рухнул, либо я все же умер и попал в рай.

Открыв глаза, я увидел небо. Синее, с облаками. Ледяная платформа Ригеля под спиной холодила кожу, и вокруг переговаривались люди, много людей, и в их голосах звучало облегчение тех, кто только что вернулся с того света.

— Серебряков, — прохрипел я.

Тамамо придерживала мою голову на своих коленях.

— Он на связи. Все Искажения стабилизируются, красные маркеры гаснут по всему миру, энергетический фон возвращается к норме.

— Мир цел?

— Мир цел, Костя.

Я лежал на льду Ригеля, смотрел в чистое небо и чувствовал, как боль от сломанных рёбер и выгоревших реликтов постепенно отступает под тёплым потоком Святого Пламени, Лиза стояла на коленях рядом, и золотистый свет на её руках заливал мои раны.

Роман сидел на льду в паре метров, обхватив колени руками, и его барьер погас. Рамона присела рядом, чистя Близнецов Миктлана, и уголок её губ подёргивался в улыбке, которую она пыталась спрятать. Шульгин стоял поодаль, глядя на небо.

Ригель подошёл, посмотрел на меня сверху вниз, меховой плащ из шкуры Фенрира изодран, на голубоватой коже ожоги от кислоты, но серые глаза спокойны.

— Ты остановил каскад, — произнёс он.

— Угу.

— Тут много людей, хочешь двинуть геройскую речь? — улыбнулся Роман.

— Не-е, — прохрипел я. — Лениво.

Катарина фон Краузе приземлилась рядом на платформе из клинков, латы в царапинах и вмятинах, и её мечи, поредевшие после боя, медленно собирались обратно в формацию за спиной. Она спешилась, осмотрелась, увидела Романа и направилась к нему. Роман поднял голову, и Катарина положила латную перчатку ему на щёку, наклонилась и поцеловала его, коротко, в губы.

— Ты заслужил, — произнесла она и выпрямилась.

Роман перехватил её руку в латной перчатке и задержал у своего лица, и Катарина позволила, что для неё значило больше, чем для другой означал бы целый монолог.

Я потянулся к лицу и коснулся маски Локи, что давала иллюзию. Чёрная маска Десятого Короля, с золотыми узорами, которую я носил с первого дня, треснула, трещина шла от виска до подбородка, кусок уже отвалился, обнажая половину лица. Я снял её осторожно, положил на лёд рядом с Гранью, и рейдеры вокруг смотрели на лицо Десятого Короля, с разбитым носом и синяками под глазами. Маска сделала своё дело и больше была не нужна.

— Красивый, — заметила Тамамо.

— Ты видела меня без маски сотни раз.

— Но при всех ты выглядишь иначе.

* * *

Тамамо жарила блинчики на кухне спустя три месяца после Каскада, один из хвостов, кэлержал ложку которой она помешивала кофе в чашке, пока второй рукой переворачивала тесто. Она освоила плиту, микроволновку и блендер, но электрический чайник оставался для неё загадкой, потому что зачем кипятить воду прибором, если огонь, вот он, прямо в ладони.

Я сидел за столом с открытым ноутбуком, и сообщения валились пачками, начиная с Романа, написавшего из Мюнхена: «Катарина берёт меня с собой на зачистку Альпийского кластера. Говорит, что мой барьер идеально дополняет её клинки, и это чуть ли не первый комплимент за три месяца. Вчера мы ужинали в ресторане, она заказала шницель, я заказал пиво, и мы просидели два часа, не сказав ни слова о работе. Для Катарины это эквивалент медового месяца. Я счастлив, Костя!»

Тали прислала голосовое из Каира, на фоне которого Артём торговался с египетским продавцом реликтов, причём торговался телепортируясь от прилавка к прилавку, пока продавец крутил головой, пытаясь понять, куда делся покупатель. Тали хохотала так, что слов разобрать было нельзя, но в конце всё-таки выдохнула: «Мы нашли тут кое-что, покажу, когда вернёмся. Скучаю по вам, дураки».

Лиза написала коротко, из полевого госпиталя где-то в Юго-Восточной Азии: «Сегодня подняла на ноги двенадцать рейдеров после зачистки тропического Искажения. У одного парня талант регенерации конфликтовал со Святым Пламенем, пришлось изобретать на ходу. Получилось. Здесь столько работы, что я засыпаю стоя, но впервые в жизни я на своём месте. Спасибо, что показал мне, где оно».

Кассандра прислала приглашение в Вегас, оформленное как игральную карту с моим лицом вместо валета: «Новые правила, красавчик. В этот раз ставки выше. p.s. Ты мне до сих пор должен услугу, и я собираюсь получить её за покерным столом».

Рамона, коротко, открыткой из Мехико, где вместо текста был рисунок двух пистолетов, скрещённых над черепом-калаверой, и одно слово: «Gracias». На обороте, мелким почерком, приписка: «Сестра передаёт привет. Мария назвала кота в твою честь. Кот чёрный. Совпадение?»

Шульгин не писал, но Серебряков рассказал, что Коллекционер открыл исследовательскую лабораторию с лицензией ОАЯ. Серебряков добавил, что Валерий запросил список всех пациентов с нестабильными талантами в мире, получил его и произнёс «занимательно», после чего потребовал лабораторию побольше.

Телефон завибрировал, на экране высветилось имя Серебрякова, и я принял вызов.

— Костя, есть минута?

— Говори.

— Грань вернулась к A-рангу. Сканеры подтверждают, все поглощённые клинки исчезали, остался базовый составной реликт.

— Знаю.

— Ты в порядке с этим?

Я посмотрел на Грань, лежавшую на столе рядом с ноутбуком, обычный чёрный клинок с белой жилой, тот же, с которого всё началось. Я вспомнил вес Убийцы Богов, и знал, что оружие такой силы опасно, миру лучше без него.

— В полном.

— Ещё кое-что. Якорные Искажения полностью стабилизированы. Мелкие тоже пришли в норму, впервые с начала Катастрофы. Мои модели показывают, что Каскадов больше не будет. Искажения останутся, они часть мира теперь, камни на биржах, реликты в обороте, рейдерство как профессия. Стабильная экосистема. Глобальной угрозы больше нет.

— Спасибо, Миша.

— За что?

— Да за всё.

Серебряков хмыкнул и повесил трубку, через полминуты Тамамо поставила передо мной тарелку блинчиков, подгоревших с одной стороны, села напротив, подперла щёку рукой, и золотистые глаза смотрели на меня с теплотой, которой раньше в них не было.

— Костя.

— М?

— Ты больше не смотришь на мир так, будто он вот-вот развалится.

Я ел подгоревший блинчик, запивая кофе. За окном тянулось утро, машины гудели внизу, люди спешили на работу, голуби дрались за крошку на подоконнике. Обычный день в мире, где Искажения стали частью реальности, камни резонанса продавались на биржах, рейдеры считались уважаемой профессией, а гильдии конкурировали за подряды на зачистку так же буднично, как строительные компании за тендеры.

— Потому что мир больше не развалится, — сказал я и потянулся за вторым блинчиком. — Кстати вкусно. Что удивительно.

Тамамо улыбнулась, её лисьи уши, дёрнулись.

Грань Равновесия лежала на столе рядом с ноутбуком, а треснувшая маска Десятого Короля стояла на полке в прихожей. За окном был мир, который я спас, и впереди ждала жизнь, для которой ни регрессия, ни мой арсенал уже не нужны.

— Наконец-то высплюсь.