– Миша, слышишь, разворачивай своих, у меня тепловоз накрылся!

– Петрович, мы за тысячу километров к тебе приехали, куда же я всех разверну?

Через полчаса тучи расходятся:

– Миша! Ну все, нашел я дрезинок несколько, приезжайте.

В этом коротком диалоге – весь драматизм, определяющий особый дух Русского Севера, его суровость, вызов человеческим отношениям. Лес, комары. Тепловоз обездвижен, а запасной на ремонте. Но тут же следует акт альтруистического сверхусилия: местное сообщество собирается и находит решение, которое увенчается сытным ужином с ухой и брусничными пирожками в теплом доме.

Живущие вдоль северных дорог люди непреклонны перед трудностями, но их сила излучает какое-то особое тепло и отношение к жизни. Может, именно за этим духом – и за хмурой красотой обширного края, простирающегося от севера Вятки до берегов Белого моря и от вологодских лугов до Малоземельской тундры, – и устремлялись многие искатели вдохновения: Кандинский, Верещагин, Коровин или Пришвин. Каждый из них находил здесь что-то свое, но всех объединяло ощущение мистической душевности и своеобразия этого края, где не было крепостного права и где ковался духовный оплот русской культуры. Да и попросту захватывает дух это огромное пространство, рассекаемое могучими реками, между которыми раскинуты дремучие леса с озерами и болотами.

Напрасно думать, что там живет однообразная тоска тягучих зимних сумерек. На уровне локального культурного разнообразия Русский Север насыщен жизнью, как Мировой океан. Максимальная плотность жизни, как знают биологи, наблюдается в богатых кислородом водах на шестидесятых широтах (на суше это пространство от Питера до Архангельска). Может, и на земле умеренные температуры и насыщенный лесом воздух благоприятствовали развитию поморского духа, строгановского барокко, шенкурского венца, фресок Дионисия и многого другого.

Но север так велик, что корректно говорить именно об очагах культуры, очагах жизни: вот огромное пространство леса и могучих рек, а вот – спрятанный среди них куст деревень, к которому ведет многочасовая дорога. Анклавность поселений придает им особый уют, приобретаемый через противопоставление суровой окружающей среде. Как у Чехова в «Крыжовнике»: всю негу чистого и теплого дома после купания в пруду было бы сложнее прочувствовать без предшествующей ходьбы героев под дождем по окрестным полевым дорогам. Каждое путешествие по северу состоит из двух актов: сначала нарастающий саспенс уходящего до горизонта пути, а затем – взрывные эмоции развязки по прибытии туда, где ждут.