Несколько раз в неделю Калач преображается. Ближе к ночи из темноты выныривает огонек прожектора, а за ним и целый тепловоз, прибывающий за тем самым вагоном-отшельником. Здание станции вмиг оживает: в окнах загорается свет, а внутри закипает чайник и болтают машинист с кондуктором. На улице собираются пассажиры… Один? Два? Хоть сколько-нибудь – это уже притягательное оживление, маленькое царство тепла и света. В вагоне топится печь, из уже знакомой трубы начинают задорно выпрыгивать ошалелые искорки. Объятия, прощания… Трудно поверить, что из Калача вообще можно куда-то уехать, но именно на лавках этого вагона и будет происходить чудо перемещения в «остальной» мир.

Ночь. В покачивающемся и тихо скрипящем вагоне тускло мигала лампочка. Печка разносила вокруг себя благодатное тепло, согревая всех своей дровяной любовью. Еле различимый в сумраке проводник задумчиво смотрел на нее, как на дитя, время от времени вставал, чтобы поправить бревна. Или выходил в тамбур, к прохладе, бросив на лавку помятую кепку. В слабом свете лампочки можно было разглядеть все морщины на его лице. И ведь каждая что-то значила в его непростой жизни, о которой он поведал нам в разговоре. Ничего у него не осталось, кроме вагона и печи. Вот он и смотрел на нее особенным взглядом, а ты – на него. За окном только темный лес. Силуэты деревьев мелькали в свете луны.

Пахло деревом вагона, такой приятный и незнакомый запах. Стоп-кадр: звуки, запах, взгляды.

Узкоколейный поезд перед отправлением на Санкино

Вышел в тамбур, открыл боковую дверь наружу. Меня встретила громада ночного леса, какого-то загадочно-омертвелого, недвижимого. В этом бесконечно-сонном пространстве единственный оплот жизни – трудяга-тепловозик, твой вагончик да тусклый свет фар. Из-под колес вылетали два маленьких рельса и уносились вдаль в отблесках луны. А луна… Отражаясь в мелких озерах, она смотрела на меня ясно и чисто. Я сел на ступеньку, свешивая вниз ноги и чувствуя, как их хлестала трава – беззлобно, даже приятно. Смотрел на эту луну и отдавался ночному ветру. Кругом никого. Только твой поезд и ты. Что творится в этот момент на душе?.. Господи, как оно вот так бывает?

В Санкине, на уже знакомом переезде, подсела галдящая подвыпившая молодежь. На самой станции было оживленно: в окошке зала ожидания мелькали фигуры, на освещенной платформе толкались люди. Вскоре из темноты появилось зарево прожектора, а за ним и литерный поезд номер один. В мгновение ока из него высыпали приехавшие из Алапаевска, их места заняли выезжающие из Санкина. Переполненный впечатлениями, я быстро отдался глубокому плацкартному сну, чтобы проснуться уже в самом Алапаевске. Протер глаза и понял: все это был невероятный сон. Так не бывает. Или бывает, но мы не можем в это поверить. Хотя теперь я верю. Теперь я знаю такое место – фантастическое, далекое, но очень душевное. Где ничто не важно, но все имеет свой смысл. Где живет эта тишина. Калач…

Некоторое время спустя в ответ на мое письмо из Калача пришла целая посылка. В ней оказались самые настоящие кедровые шишки и доброе письмо. Проходили долгие зимы, годы. Несмотря на все перипетии, Калач и Алапаевская узкоколейка все еще существуют. И несколько раз в неделю на той самой платформе из бетонных плит ближе к вечеру вдруг все оживает в ожидании поезда номер один, который со свистом и скрипом подается под посадку. Так начинается путешествие на край света.

Из света в ночь и снова в свет.