Мы вернулись из березовской теплушки обратно на плацкартную полку. Ночной поезд тронулся с разъезда на пустоши. Когда-то отсюда уходили боковые линии – усы для вывозки леса – не только на Березовку, но и в других направлениях. В алапаевских лесах их строили в огромных количествах; одни разбирали, другие вырастали взамен на еще не освоенных делянках.

За Строкинкой мы пересекли границу более старой части АУЖД, обслуживавшей углевыжигательные заведения. За ней началась линия, построенная после войны для вывозки леса. Где-то в глубокой темноте мы проехали бывшие поселки Октябрь, Подкур… Места, некогда полные жизни, а теперь посещаемые лишь лесорубами да лесным зверем. Бесполезно было высматривать в окне хоть один огонек; поезд все так же монотонно стучал колесами, а тусклый свет с потолка бегал по фигурам беспокойно спящих пассажиров. Что есть ночной Подкур, как не плод бессонного воображения? Там нет ни души, есть лишь неограниченная историческая фантазия.

Я проснулся от череды толчков: за окном бодрый тепловоз отцеплял и переставлял на соседний путь красный вагон, из которого резво курился печной дым. Мы оказались в Мураткове – самом большом поселке на АУЖД без постоянного автомобильного сообщения. Сюда с нашим поездом приехал передвижной храм, он же – тот самый красный вагон. Если монахам Кыртомского монастыря узкоколейная глушь дает возможность уединиться, то для местного батюшки железная дорога и спецвагон – единственный способ проводить службы для жителей близлежащих поселков. Вагон остается на всю ночь, сошедшие пассажиры разбредаются по домам, чтобы утром засветло снова увидеть родные улицы и лесные опушки.

Последние сорок минут беззаботной лежачей жизни в плацкарте мы ехали по тому же маршруту, что и муратковские дети, добирающиеся до ближайшей школы на тепловозе. По начавшейся суете стало ясно, что мы подъехали к конечной станции пассажирского поезда номер один – поселку Санкино. Поезд прибыл на первый путь и замер у освещенного светом лампы здания вокзала, вокруг которого мелькали фигуры встречающих и отъезжающих. Времени на раздумья не было, потому что поезд до конечной станции узкоколейки – Калача – обычно ждет пересаживающихся пассажиров считаные мгновения. Не стоит смотреть на соседей, ведь почти все они остаются в Санкине. Нужно быстро сориентироваться на платформе, пропустить отцепляющийся от алапаевского состава тепловоз и добежать до коротенького состава на втором пути. Однажды зимой мы зазевались и занялись художественным осмыслением ночной жизни станции Санкино – и поезд на Калач ушел. Только каким-то чудом и энергичными круговыми движениями (знак остановки на железной дороге) дежурная по станции выловила для нас заветный состав обратно из темноты. Но в первый раз, летом, мы успели. Забрались в абсолютно темный калачский вагон и наощупь отыскали лавки вокруг печи-буржуйки в центре салона. Казалось, что мы погрузились в какой-то обесточенный космический модуль, потерявшийся в неизвестной галактике. Но вдруг из мрака раздался хрипловатый голос кондуктора: «На Калач? Ну, поедем». Вагон дернулся и отправился в кульминационный рейс по космосу алапаевской узкоколейки. Да, на Калач!

Ненадолго в вагоне вспыхнул свет ручного фонарика, вылавливавший считаных пассажиров. Первыми он нашел целующихся в углу вагона подростков. В ответ им донеслась кондукторская мудрость: «Все можно, только осторожно!» Для остальных же проверка ограничилась простым вопросом: «Билеты есть?» – что оставило всякий формализм за бортом. Правда, та же парочка (явно без билетов) вскоре покинула наш уютный уголок; калачский поезд делает быструю остановку на единственном переезде в Санкино, будто бы выполняя роль городского транспорта – на радость местной молодежи.

Чуть позже по глухим отстукам колес стало ясно, что мы въехали на самый могучий мост АУЖД, где поезд пересекает сибирскую реку Туру. Это уже не Средний Урал со скалами по берегам рек и заводскими прудами, а размашистая лесоболотная тайга Сибири, ведь Тура и ее притоки относятся к бассейну Оби. По ее левому берегу раскиданы болота с говорящими названиями Большое и Тундра, между которыми и катился в ночной тишине наш поезд. Ни один звук в вагоне не нарушал монотонного перестука колес. Засыпая, мы свалились на что-то вроде топчана, и 30-километровая дорога до Калача была бесконечно долгой, без остановок и огней, но с тягучими пробуждениями посреди сумрака. Казалось, что тепловоз увозил нас в какое-то трансцендентальное путешествие в новые миры, где трансформируется само наше «я».

Реальностью стал этот прерывистый сон и возникающие в сумраке образы: нечто такое рисовал бы фантасмагорический тандем Дали и Куинджи.

Вдруг поезд резко замер, видения растворились, и через мгновение мы с вещами уже стояли на улице. Тепловоз в мгновение ока совершил маневр и уехал обратно в ночную мглу, увозя с собой единственный источник света. В пасмурную ночь мы остались один на один с всепоглощающей темнотой, не ощущая ни пространства, ни времени. В первый мой приезд я был наивно растерян в столь ошеломляющей обстановке, но чудесным образом обнаружил живую душу – работника каптерки Володю, ставшего моим хорошим знакомым. В следующий раз он встретил нас с другом на станции, усадил в мотоцикл «Урал» и увез по морозной ночи, высвечивая дрожащим прожектором прочищенную от снега дорогу. Вскоре мы были уже внутри натопленной избы и почти сразу улеглись спать. Нигде не спится так сладко и крепко, как здесь, в Калаче. На краю света.