Выходя с папой из Тимирязевского леса с велосипедами – как правило, через очередную овальную дыру в бетонном заборе, – я часто провожал взглядом проносившийся мимо поезд задорно желтого цвета, подсвеченный сочным вечерним солнцем. Канувший в Лету Latvijas Ekspresis был, пожалуй, самым стремительным транспортным средством на рижском направлении. То ли дело поездки с бабушкой на дачной электричке до Нового Иерусалима! Пригородный состав неторопливо вытягивался на монументальной кривой к мосту Бачелиса в Тушине, а затем неспешно катил на запад, останавливаясь на всяких Трикотажных, Аникеевках и Миитовских.

Особенно приятен был сентябрьский перегон от Красногорской до Опалихи, когда вдоль путей алели гроздья рябин. Сколько было прогулок вдоль и поперек Московско-Виндавской железной дороги в Москве и области! И как я вытягивал шею в истринском автобусе, когда он переезжал через рижский ход за Новоиерусалимской: рельсы, выписывая очередную кривую, уходили в манящую даль.

…Рижский вокзал много лет спустя. На одном из двух путей стоит под парами поезд на Великие Луки. Его создали не менее великие поэты как оду душевным путешествиям: старые добрые вагоны с гравитационными санузлами, мерцающим светом и классическими подстаканниками. Целая ночь наедине с линией, обойденной реновациями. Долгие созерцательные стоянки перед сном. И отправление с самого маленького вокзала Москвы. Наконец-то манящая даль за мостом будет исследована, пусть и в полной темноте.

Первая долгая остановка великолукского поезда – в Волоколамске, где электровоз уступает место тепловозу ТЭП70, или «тапку». Самые дальние дачные электрички проезжают еще один перегон до станции Шаховская, где заканчивается контактная сеть и начинается долгая тепловозная глухомань Виндавской магистрали. На соседнем волоколамском пути тарахтит последняя электричка до Москвы. Через мутные окна в ней различима одинокая спящая голова. Кажется, единственная задача этой электрички состоит в развозе сновидений по всем деревням и городам на своем пути. Она манит вышедших покурить пассажиров ночного поезда вернуться к огням столицы, потому что дальше их ждут разве что огни флюгарок. И вместе с ними – совсем другие сновидения, навеянные перестуком колес в лесном сумраке. С платформы видно, как один из тамбуров плацкартного вагона доверху забит тюками с постельным бельем, словно отвечая тарахтящей электричке: а наш плацкартный сон мягче и здоровее.

Как и станция Савелово, Волоколамск всегда был рубиконом виндавской глухомани. Протяжный гудок тепловоза – и поезд направляется в эту загадочную даль.

Огни флюгарки

Тысячеверстная Московско-Виндавская железная дорога строилась на рубеже XIX–XX веков вовсе не для того, чтобы увозить пассажиров из Москвы в заволоколамскую глушь. Относительно прямая линия заканчивалась в порту Виндавы (Вентспилса), создавая кратчайшую связь Москвы с Балтийским морем. По железной дороге предполагалось в числе прочего перевозить два миллиона пудов сибирского коровьего масла (привет, Верещагин!), а в обратном направлении – американские сельскохозяйственные машины. И если два конечных пункта описывались как основные грузогенерирующие области с фабриками и сельским хозяйством, то лесные и озерные дали на теряющихся границах Тверской, Псковской и Смоленской губерний обозначались как естественная граница между Великороссией и Белороссией – с промыслами вроде заготовки древесины, смолокурения и дранья мочала.

Скудость местности на населенные пункты и задор железнодорожных строителей породили станции с названиями Сердце, Выдумка и Заваруйка. Не называть же станцию по какой-нибудь деревне Жибоедово, в конце концов.

Виндаки уже давно перестала быть заветным незамерзающим портом для российской торговли, а желтый экспресс не мчится в шесть вечера в сторону Риги. Единственным пассажирским поездом остался псковско-великолукский – неторопливый нефирменный. Он медленно движется сначала в лесную глушь юго-востока Тверской области, а затем – в озерную красоту юга Псковщины, продолжение ледниковых холмов и озер, оставшихся со времен четвертичного оледенения. На Виндавскую линию нанизаны хронически редеющие поселки и городки, будь то Нелидово с призраком буроугольного прошлого или Псковская земля, медленно теряющая своих жителей. Но нет худа без добра: возможно, благодаря своей уверенной бесперспективности рижская дорога сохранила шарм уютной одноколейной линии. Еще лет двадцать назад на станциях аккуратно вырезáли билеты на поезд в виде бумажных «елочек». А до наших дней дошли стрелочные лампы – флюгарки, все еще работающие на некоторых станциях.

За окном промелькнул типовой послевоенный вокзал с высоким фронтоном и несколько блеклых огоньков. Где-то здесь станция Погорелое Городище сменяет Княжьи Горы, откуда в густые леса за речкой Держей уходила целая узкоколейная сеть. Засыпая, увидевший станционную табличку пассажир нет-нет да и задумается о диковинном названии, которое берет начало аж из XVI века и отражает судьбу старинного и действительно сгоревшего городища Держиславль. К этому событию был причастен предок Пушкина, «разломавший острог», а сам Пушкин позже посещал эти места по совету местного помещика.

От таких исторических поворотов меня наконец клонит ко сну: вихрь из глубины веков смешивается с дремучестью окрестных лесов, так что где-то в ночном покое проплывут и Зубцов, и Ржев, и Оленино, пока невидимая, но могучая сила не вынесет на ночную станцию Нелидово.

Однажды осенью мы с другом вышли здесь из поезда и еще час сидели и смотрели друг на друга: мы на поезд, он на нас. Так уж вышло, что именно в эту ночь происходил чудесный перевод времени на час назад, который мы и проводили в гипнотическом созерцании. Но по прошествии волшебных шестидесяти минут тепловоз дал протяжный гудок и увез спящих счастливчиков дальше вглубь торопецких и великолукских земель. Нашему взору открылась наполненная огоньками станция: красные пятна светофоров перемежались с кремовым светом стрелочных флюгарок. Где-то за кустами раздавались макабрические вопли ночного Нелидова, а на слабоосвещенных улицах вдруг всплывали немалых размеров серпы и молоты.

Некогда оживленный центр добычи бурого угля остался с россыпью закрытых шахт и терриконов при них да с необычным памятником Горькому и Ленину, соседствующими на одном постаменте. Но мы искали не их и не реликты коммунистической эпохи, а поселок Межа за одноименной рекой – знаковое название, которое еще встретится нам на пути. В самом центре этой нелидовской окраины, посреди широкого пространства между домами, в робком и нежном свете осеннего утра лежала станция узкоколейной железной дороги при местном деревообрабатывающем комбинате. Станция, которой суждено было называться Межа – и никак иначе. На нее смотрит пустыми глазницами массивная двухэтажная диспетчерская изба, рубленная в лапу. Среди зарастающих путей и ржавеющих лесовозных вагонов бродят взъерошенные котята с удивленными глазами. Вывозка леса из необитаемых лесных дач давно прекратилась; лишь охотники да грибники нарушают покой этой станции, заводя свои самодельные дрезины, чтобы добраться до призрачной деревни Тросно.

На одну из этих дрезин мы и запрыгнули, чтобы под прохладу осеннего утра и звонкий стук колес углубиться на несколько километров в засыпающий нелидовский лес.

Затем мы брели обратно в полной тишине, цепляя сапогами неровные шпалы. И сели на утренний пригородный поезд в сторону Великих Лук. Мы снова на Виндавской магистрали; за Нелидово пригородный поезд, как сообщает путеводитель вековой давности, «углубляется в местность совершенно безлюдную, чрезвычайно болотистую и покрытую на громадное пространство сплошными лесами». Лес и правда обступает путь с обеих сторон. Лишь через полчаса появляется первый мало-мальский поселок – в нем нам и сходить. Типовой послевоенный вокзал, неподалеку основательная водонапорная башня начала XX века, несколько уютных флюгарок у платформы, почта, магазин и Дом культуры – такова станция Земцы, где два раза в неделю появляется поезд с почетным званием самого медленного поезда РЖД.