Брали под руки дам и по порядку обходили рестораны. В одном завтракали, в другом просто ели, в третьем спрашивали для себя пива, а дамам «граниту».
…В промежутках между кушаньями вспоминали о Красном Холме, старались угадать: рыжики-то уродились ли ноне?
В сатирическое описание краснохолмских помещиков в Париже (и снова блистает Салтыков-Щедрин) трудно поверить, ступая на землю современного Красного Холма. Город с несколькими улицами и едва ли одним зданием выше трех этажей и полтора века назад значился на картах как заштатный. Особенно жалко смотреть на его герб с комичной попыткой изобразить то самое возвышение рельефа, которым якобы восхитилась проезжавшая мимо Екатерина II. Но ни едкая сатира, ни наивная символика не умаляют достоинств еще одного городка Савеловской глухомани.
Первый повод для восхищения встречает сразу на станции: здесь сохранился оригинальный деревянный вокзал 1899 года с изумительной пропильной резьбой на фасаде и интерьером с аутентичными деталями. Приземленность основного объема здания как будто уступает место для лучшего обзора искусно декорированного карниза и фигурной обшивки. Похожее здание было и в Кашине, но Кашин был родиной Калинина, а Красный Холм – нет, поэтому его вокзалу повезло больше и он пережил все юбилеи советских идолов. Тот же самый вокзал в Красном Холме видел и Александр Куприн, когда прибывал на тогда еще тупиковую станцию и пересаживался на экипаж до имения своего друга Федора Батюшкова. Теперь же у деревянного вокзала останавливается автобус ПАЗ, идущий до соседнего Бежецка.
Чуть поодаль от вокзала, на въезде в город, покоятся остовы многовековых строений Краснохолмского монастыря, основанного последователем Кирилла Белозерского и ставшего в допетровские времена одним из самых процветающих духовных центров на Тверской земле. Но красотою городского холма Екатерина II, видимо, впечатлилась больше, чем монастырем, и земли у него отобрала. С тех пор положение обители стало ухудшаться, а в раннее советское время она была закрыта и разорена. В итоге до наших дней дошли только монументальные, в чем-то античного вида руины. В чуть менее руинированном, но все же потрепанном жизнью виде предстает и главная доминанта города – колокольня Троицкой церкви. Зато своих каменных сородичей удивительным образом пережили монументальные деревянные усадьбы местных предпринимателей. В самой восхитительной из них разместился детский сад с метким названием «Теремок», воспитанникам которого повезло любоваться на невероятной красоты башенки, резьбу и даже оригинальные хитросплетенные навершия водосточных труб.
Казалось бы, Красный Холм можно обежать за полчаса и двигаться дальше: в гости к Батюшкову или в сторону заветного Весьегонска. Но мы, как правило, задерживались на музыкальной паузе местного ансамбля – продолжателя дела бежецкого виртуоза Василия Андреева, возродившего в начале XX века славу балалайки и других народных инструментов. Если в большинстве случаев все эти сермяжные сарафаны да гармошки смотрятся как избитый лубок, то немного стеснительные, но неутомимые краснохолмские музыканты придают народно-музыкальный шарм своему городку и продолжают дело Андреева.
О, дорога на Весьегонск! Леса, повороты и редеющие деревни! Уже за Красным Холмом чувствуется дух самого отдаленного уголка Савеловской глухомани. Многие из деревень до сих пор хранят память о расселявшихся здесь тверских карелах – переселенцах из более северных территорий, прибывших после русско-шведской войны в XVII веке. Почти в каждом селе на нашем пути встречаются типичные для края тверских карел избы с вытянутой вверх жилой частью и приплюснутой хозяйской пристройкой позади – как будто вытянувшая голову кошка смотрит на дорогу. Но многие из этих домов опустели и склонились к земле.
Пока мы размышляем об уходящих культурах, поезд останавливается на следующей после Красного Холма станции с причудливым названием Остолопово. Оно уж точно даст о себе знать, если пробежать взглядом по тропинке, уходящей от платформы к раскидистым березам – за ними притаилось скромное деревянное станционное здание с выложенным деревянными буквами названием станции (впрочем, не так давно они пали в неравной битве с ребрендингом РЖД). Всё вместе: простейшая лавочка, березки, тропинка и спрятавшийся дом – складывается в щемящую русскую картину наподобие «Аленушки», которую можно представить в лице дежурной по станции, проводящей долгие часы в опустевшем пристанционном поселке. «Настоящее» же Остолопово – это карельское село километрах в двадцати отсюда. Впрочем, и культура тверских карел тает на глазах вместе с опустевшими избами.
Станция Остолопово
Поезд пересчитывает ручные стрелки Остолопова и выезжает на единственный магистральный путь. За одним поворотом уже поджидает следующий, а в окне мелькает густая зелень летнего дня – зелень, которая постепенно расступается перед пущами места под названием Овинищи. Можно посмотреть на эту местность и сквозь призму другого времени года: в сумерках снежного декабрьского дня из тамбура виден ускоряющийся уходящий вдаль путь и сияющие красными огоньками светофоры со снежными шапками. Вдруг к красной гирлянде добавляется нежно-кремовый свет стрелочных флюгарок, которые замыкают собой станцию, погружающуюся в длинные сумерки. Вот и последний огонек – а за ним темнеет пушистый зимний лес под симфонию набирающего темп перестука колес.
Мы подъезжаем к скромному, но добротному деревянному вокзалу Овинищ, который, как и некоторые другие вокзалы Савеловской глухомани, достраивался с минимальным декором уже после революции. Поезд не торопится уезжать, поэтому можно оглядеться и даже пройтись по поселку. Его постройки то ли уважительно, то ли боязливо спрятались от вокзала за рядами кустов и деревьев, которые когда-то были пристанционным сквером; теперь же это скорее набирающий силы поселковый лес. За ним стоит уютная избушка с мощной входной дверью, за которой обнаруживаются отапливаемая солидным калорифером почта и две добродушные женщины. Письмо самому себе с дорогими сердцу штампами Овинищ дойдет в Москву через несколько недель.
За исключением центральной улицы с магазином все остальные части поселка представляют собой теряющиеся в траве или сугробах тропы – остатки сжимающегося обитаемого пространства. А по ту сторону станции посреди большой пустоши стоят крест и несколько призрачных строений. По размаху пустоши можно догадаться об исторической подоплеке: как Калязин не стал местом пересадки из Переславля до Твери, так и Овинищи не принимают поезда из Рыбинска и Череповца. Только просека на восток напоминает о неудавшейся стройке Мга-Рыбинской железной дороги (какое название!) через край сицкарей и затопленные окрестности города Мологи. Причина – все та же революция и смена приоритетов в железнодорожном строительстве. Ну а с появлением Рыбинского водохранилища о кратчайшем пути из Рыбинска в Петербург и вовсе забыли. Стоящий же посреди луга крест напоминает о бомбежках немецкой авиации, целившихся в проходившие через Овинище эшелоны снабжения блокадного Ленинграда. Теперь же тишину малой станции нарушают лишь проносящиеся мимо редкие товарные да пассажирские поезда, в один из которых мы и садимся, чтобы выехать на Весьегонскую ветку.
После традиционного гудка и отправления со станции Овинище–1 поезд вскоре минует Овинище–2 – затерянный в лесу крохотный путевой пост с деревянным домиком при ответвлении тупиковой Весьегонской линии от линии на Петербург. Кажется, это место было сотворено железнодорожным волшебником: здесь нет ровным счетом ничего, кроме постового дома, палисадника да той самой стрелки. За эту стрелку и отвечает промелькнувшая в окне женщина с диском. Хочется назвать ее Маленькой Принцессой, Овинище–2 – ее планетой, а стрелку на Весьегонск – прирученной розой. Обитая на посту, можно верить, что это единственная в мире стрелка. Но стоит только оказаться в Овинище–1 – и другие стрелки скажут: «Добрый день. Мы – стрелки».
Овинище–2, как и магистральная линия на Мгу, быстро теряется из виду за рядами стройных елей. Поезд замедляется, и стук колес становится отчетливее. Добро пожаловать на Весьегонскую ветку – царство деревянных шпал, остановок в лесу и их считаных пассажиров. Может, одна из этих бабушек с продуктовыми сумками – из тверских карел? Может, ее родители видели, как перевозят в окрестные деревни крепкие дома из затопляемого Рыбинским водохранилищем Весьегонска? Может, ее прапрадед встречал на тракте кибитку с путешествующим Куприным? Так рассматриваешь встреченных пассажиров и фантазируешь об их судьбах.
Как они вообще здесь оказались? Мы же просто затормозили на мгновение у какой-то грунтовой дороги да таблички с еле заметным топонимом. Но этого было достаточно, чтобы еще несколько фигур стали попутчиками до города с магазинами и лекарствами. И неважно, что железная дорога элегантно обходит все более-менее крупные села на пути в Весьегонск – что Кесьму, что Баскаки. Важно другое: что существует это невидимое сообщество пассажиров из мест поменьше, в стороне от шоссе. Оно собирается дважды в неделю и члены сообщества собираются со схожей целью – наполнить сумки продуктами к обратному рейсу из Весьегонска. А еще важно, что каждый член этого сообщества может сказать магическое: «Я сел на полустанке триста сорок второй километр» – и одной этой фразой закрутить целый вихрь ассоциаций. Тут и незримая связь с Москвой (нулевой километр), и образ подзаросшей платформы с покосившейся табличкой, и почти религиозный ритуал: если у одних – постные среда и пятница, то у других – железнодорожные четверг и воскресенье (когда ходит поезд).
Все эти образы достигают своего апогея где-то между остановкой Ивановские Казармы и Приворот. Первые, к слову, еще недавно были полюбовно сокращены до «Иван Казармы». Скорее всего, табличка стандартного размера не вмещала всех этих ивановских, и в результате название стало созвучно оставшейся позади деревне Иван-Гора. И хочется представить себе некоего всеобъемлющего Ивана – да-да, такого крепкого русского Ивана, у которого и гора была, и казармы… Сидел я однажды снежной зимой на расчищенной мной же лавочке этих «Иван Казарм». Сидел в ушанке и валенках да представлял себя этим самым Иваном. Передо мной – лишь безмолвный лес, заснеженный путь да скромный сарай. За неимением других построек вокруг я принял его за одну из тех самых казарм. Как все хорошо сложилось!
Иван-Казармы
За Приворотом вагон прощается с шедшей параллельно асфальтовой дорогой и ныряет в солидных размеров болото – одно из многочисленных болот Моложской низменности, которые непрерывной цепью покрывают огромную территорию от вепсских лесов на севере до Дарвиновского заповедника перед обширной гладью Рыбинского водохранилища. Кажется, что нас ждет бесконечно долгое путешествие через царство худеньких сосен и белеющей пушицы, но уже через несколько минут раздается гудок, а за редеющими деревьями появляются первые дома. Мы приехали в Весьегонск!