- А почему ты сам не займешься таким замечательным случаем?
- Что ты! Я уж триста сорок восемь лет ничего не писал. А тебе нужно сейчас занять себя. Полезно.
Корсаков задумался. История, конечно же, может быть и интересной, только хватит ли сил, способностей, да и, элементарно, средств.
- С чего ж начать?
Аркаша улыбнулся.
- Вот! Давно бы так. Первым делом, конечно же, к нему, к художнику.
- Что прямо сейчас?
- Конечно! Пошли!
- Он здесь, что ли?
- Ну ты и тормоз! А я тебе о чём толкую?
Корсаков со вздохом поднялся и поплёлся вслед за другом.
8. Рассказ художника
Палата, где обитал художник, ничем особенным не отличалась от других. Та же дверь, та же кровать и тумбочка. Обычная одиночная палата. В кровати, закутавшись по самую макушку в белую измятую простынь, лежал человек. Аркаша приоткрыл дверь в палату и подтолкнул Арсения внутрь. Корсаков обернулся и шёпотом испуганно спросил:
- А ты?
- Иди-иди! - кивнул Лясин и закрыл дверь, оставив друга наедине с художником.
Больной лениво повернулся и уставился на вошедшего.
- Добрый день! Корсаков Арсений Павлович. - Корсаков протянул руку.
Андрей, с любопытством разглядывая гостя, поднялся и сел.
- Надо же, как похож. Проходите. Я вас сначала перепутал с Антоном.
- С Антоном?
- Да! Но вы не он, конечно.
- Да, я не Антон.
Корсаков опустил руку, прошёл по комнате и примостился на табурете.
- Я к вам, собственно, по делу.
- Что же вам нужно?
- Знаете, я писатель. Не так чтобы часто, но иногда бывает, что и пишу.
- Замечательно. Я тоже не так чтобы часто, но рисую.
- Да, я знаю. Кстати, я по поводу, как бы, одной из ваших работ. Дело в том, что я писатель...
- Вы уже говорили.
- Да. Так вот. От меня сегодня ушла жена.
- Печально.
- Да, наверное. Так вот. Ушла, и я поехал к своему другу Аркадию Лясину, вы его должны знать.
- Лясина? Знаю. Я и Антона знаю.
- Какого Антона? Нет, я... так вот. Аркаша мне посоветовал заняться делом. Понимаете, чтоб отвлечься как бы. И рассказал мне вашу историю.
- Какую историю?
- Ну, о том, что вы картину нарисовали, попали сюда, и что как-то всё это связано с той картиной.
- А что вы знаете?
- Да, собственно, почти ничего. Хотел вот от вас узнать.
- Слушайте! А не пошли бы вы куда подальше со своим Лясиным, а? - художник вскочил и убежал к окну. - Что вам всем надо-то от меня? Что вы лезете ко мне в душу? Психотерапевты, блин!
- Простите, вы не поняли. Я писатель...
- Что ты заладил: писатель-писатель.
- Нет, погодите... - Корсаков тоже прибежал к окну, - Я хочу книгу про вас написать. Роман или повесть.
- Повесть? Какая честь, - художник усмехнулся. Он нервно схватил руками оконные решётки. Корсаков с интересом и страхом глядел на этого человека. Неизвестно чем, но он завораживал, сбивал с толку, казалось, он сам вышел из своих непонятных картин. Написан, крупными, нервными мазками. Упрямые глаза как угли, и в них искры. - Полно! Что рассказывать? Как не получилось любви? Как-то, чего я ждал всю жизнь, вдруг разлетелось осенней листвой, а я и не заметил, что было лето.
- Может быть, пора и рассказать кому-то. Уже месяц прошёл.
- Месяц! - Андрей страшно усмехнулся. - Что вы знаете о времени? Месяц может быть одним мгновением, а может растянуться на целую жизнь. Она ворвалась в мою жизнь, вот так же как вы. Ворвалась и поселилась навсегда. Вот тут, и там, и везде. Любовь! На что мне эта мука?
Художник сел на табурет у окна и сжал голову руками.
Корсакову было как-то не по себе.
- А вы не похожи на писателя.
- Я, пожалуй, пойду...
- Нет! Постойте! - вдруг воскликнул Андрей. - Как вас там?
- Арсений Павлович.
- Роман, говорите? Хорошо! Тем более, что мне уж недолго осталось. Может и правда пора кому-нибудь рассказать. Сядьте!
Корсаков послушно сел напротив художника. Андрей долго рассматривал гостя, от чего тот даже засмущался. Потом уставился в пустоту и начал свой рассказ. Может быть, сам Корсаков так расположил его к себе, а может, просто пришло время.
- У неё были, кажется, странные глаза, или губы. Я не помню. Помню только её руки. Такие белые и холодные. Я как-то прижал их к своим щекам и грею. А она улыбается. Я думал она станет другом, а она не становилась им...
Еся пришла тогда вечером. Вся в слезах. Я рисовал этот закат. Всё во мне клокотало. Я бросился её обнимать. Испачкал в краске. Потом вытирал. И слёзы и краску. Сказал, что люблю её. Она искала что-то в моих глазах и молчала.
Я оставил её. Рисовал, рисовал, рисовал. Она вскипятила чай. Звала меня, а я отказался. Еся смотрела, как я работаю, и пила чай. Сказала, что всё уже закончилось для неё. Всё - и любовь и жизнь. А я смеялся, что-то шутил, и глупо, кстати.
Потом она уснула в кресле. Я всё рисовал, рисовал, рисовал. Что-то добавлял, убирал. Злился на эту картину. Всё было здорово: цвета, огни. Но, чёрт! Картина была мёртвая.
Я выбился из сил. Бросил кисти. Сидел, смотрел на неё.
Еся заворочалась во сне, но не проснулась. Я укрыл её пледом и снова вернулся к работе.
Она проснулась. Я стал жаловаться ей. Еся утешала меня, говорила, что это гениально. Я отмахнулся, стал громить всё подряд. Кричал, даже плакал. Она бегала за мной, хватала мои руки....
Художник замолчал.
- Что было дальше?
- Дальше? Дальше ничего не было,... Может, мне это почудилось. Может быть, Еси вообще не было в тот вечер. Скажи?
Корсакову было нечего сказать.
- Она сказала, что попробует помочь мне.... Нет, не попробует. Как-то не так. Она сказала, что если мне так дорога эта картина, то.... Нет, совсем не то.
Она просто подошла к картине, схватила её ладонями, посмотрела мне в глаза, а потом повернулась и ушла в неё....
- Куда, в неё? - не понял Корсаков.
- Ну, туда, в картину!
Корсаков попытался представить себе то, что только что рассказал ему художник, но не смог. Он только помотал головой, будто пытаясь отмахнуться от необъяснимого.
Андрей поднялся и ходил по палате взад и вперёд огромными шагами, мучая свою шевелюру.
- Понимаете, это не просто закат. Нет, ну, конечно, закат, зимний закат. Много таких. И вы видели такой, и ещё тысячи видели. Но этот - не то.... Это лагуна. Небесная лагуна, понимаете? Там рыбак. Он рыбу там ловит, он живёт там, понимаете? И она где-то там! - Художник уставился на Корсакова. - Да вы же не верите мне! Ну, как же вы не верите?
- Я верю, отчего же, - оправдывался Корсаков, но, по правде говоря, не верил.
- Зря я вам рассказал. - Андрей с размаху завалился в койку, от чего по палате прошёл звон пружин.
- Андрей! - Корсаков схватил Андрея за руку. - Ну, согласитесь! В это трудно поверить, но я пытаюсь.
Художник чуть остыл, повернулся.
- Да, конечно, это нужно осмыслить.... Вот уже месяц она со мной, каждую ночь. Плачет, зовёт меня....
Художник снова поднялся, приблизился почти вплотную к Корсакову и прошептал:
- А вчера, нет, понимаете? Даже страшно стало. Страшнее чем, когда слышал её.... Пишите вашу повесть, если хотите. Я вам всё рассказал. Прощайте! - Андрей блеснул совершенно безумными глазами и упал на кровать, завернувшись в простыню с головой.
Выйдя из палаты художника, Корсаков был занят размышлениями. Рассказ художника, конечно же, казался ему нереальным, безумным, но тронул до глубины души.
Однако, несмотря на это, Корсакову показалось, что писать книгу, основываясь на рассказе Андрея, бесполезная трата времени. Ещё стихотворение или песню, куда ни шло, а роман - извините.
Аркашу, к удивлению Корсакова, нисколько не смутило превращение девушки в часть картины, его гораздо больше заинтересовал сам факт самопожертвования ради любви к другому.
- Не, ты сечешь, какой сюжетец? Ты только подумай! Она отдала себя всю: и тело и душу, что особенно важно, ему. А он, скажу тебе откровенно, - скотина!
- Ты действительно веришь, что всё это случилось на самом деле, или придуриваешься?
- Я, действительно, верю, что Андрей говорит правду. Однако и отрицать тот факт, что всё это нереально, я не могу, значит, правда где-то посередине. - Аркаша сел прямо напротив Корсакова. - Телесно, то есть физически, конечно, уйти в картину она не могла, а вот душа её запросто могла там зависнуть.
- Что ты несёшь, Аркаша? Ты сам уже свихнулся в этом дурдоме.
Аркаша обиделся.
- Во-первых, не в дурдоме, а в психбольнице, а во-вторых, если ты тупой, то и помалкивай, а я говорю дело.
- Ну, какое дело? Ну, что я смогу вытащить отсюда?
- Да вытащить всё что угодно можно, - загорелся Аркаша. - Если эта Еся существовала, значит, у неё есть, - Аркаша стал загибать пальцы, - имя, фамилия, отчество. Значит, есть адрес, есть друзья, есть какая-то работа или хобби. А раз она действительно потерялась, ведь, по крайней мере, у художника она с тех пор больше не появлялась, значит либо художник этот прирезал бедную девушку, а теперь душа её мучает убийцу, либо её прирезал какой-нибудь муж или любовник и, конечно же, из-за этого художника.
- Интересно, а почему она не могла просто уехать куда-нибудь? Почему, обязательно, её кто-нибудь должен был прирезать?
- Если уехала, об этом тоже кто-то должен знать. Куда уехала, с кем?
Корсаков улёгся на кровать Аркаши. Ему уже порядочно надоела вся эта история с картиной, а повода тратить время и силы на бессмысленные поиски какой-то призрачной незнакомки Корсаков не видел. К тому же нужно сказать, что вся история больного художника могла оказаться просто бредом, выдумкой, игрой больного воображения художника.
- Возможно, вообще не было никакой Еси. А если она и не плод его воображения, где уверенность, что когда я её найду, она не скажет: "Что вы, господин хороший! Я и не думала его любить. А о картине вашей вообще ничего слыхом не слыхивала". Аркаша, давай забудем об этой истории как о страшном сне и, наконец, выпьем, а? Не хочу я никакой книги писать. Если хочешь, пиши сам! У тебя получится.
Аркаша поглядел на друга почти с презрением и ушёл в глубь комнаты за стеллажи за очередной порцией спирта.
- Ты слабак!
- Да, я слабак.
- Ты, вообще, никто!
- Да, я никто.
- Ну и всё!
- Ну и всё!
Аркаша вернулся с наполненной бутылкой.
- Пить будешь, урод?
- Пить буду!
- Вставай!
Корсаков со вздохом поднялся.
Они выпили и закусили холодной котлетой.
От приятного тепла вздрогнуло тело, и к Корсакову неожиданно вернулось осознание того, что Оля ушла. Ушла, очевидно, безвозвратно.
- Как ты думаешь, почему Оля от меня ушла? Что во мне не то, а в нём то? Чего ей недоставало?
- Жизни, Сеня! Тихий ты. Работа у тебя тихая. А ей жизни нужно было яркой, может даже опасной, но жизни.
- А любовь? Думаешь, и не любила она меня?
- А ты-то сам её любил?
Корсаков пожал плечами тоскливо.
- Брось! Видно, так уж нужно. Так сказать, восстанавливается равновесие. Каждому своё. Может, побесится и вернётся, а нет, значит так лучше для вас обоих. - Аркаша встал решительно, извлёк из кармана два билета и вручил их Корсакову. - Всё, хватит киснуть. Мы сегодня идём в театр.
Корсаков рассматривал билеты.
- Где взял? Это ж дорого!
- Где взял, там уже нету.
- В гардеробе свистнул?
- Не свистнул, а позаимствовал. Их хозяин всё равно никоим образом не попадёт сегодня на спектакль, потому как пребывает в глубоком наркотическом сне и раньше завтрашнего утра из него не выйдет. Одевайся, а то я передумаю и с Машкой пойду.
- Кто это? - Корсаков принялся застёгивать пиджак, достаточно поспешно, боясь, как бы заветный билет и впрямь не достался неизвестной Машке.
- Машка-то? Ой, брат - баба! Не баба, а вихрь. Санитарка здешняя. Разведёнка. Бегает за мной, слушай, балдею. Пару раз были с ней, еле живой к себе приходил.
- Чего ж не женишься?
- На фига? Чтоб как ты потом под юбкой сидеть? Прости, если, так сказать, вскрыл твои раны и грубо посыпал их солью. Ну, готов? Интеллигент!
- Ладно, пошли! Нашёлся, тоже мне.
- Ха-ха-ха! Вот такой ты мне больше нравишься. - Аркаша похлопал друга огромной своей лапищей по плечу. - Всё, выходим.
9. Актёр поневоле
В театре царила торжественная суета. Всё прибывающая толпа первым делом осаждала уже открывшийся буфет. Очевидно, дома никого не покормили, и голодные не только на зрелища граждане, скупали всё, что за пределами театра они спокойно обходили стороной. В ход пошли и бутерброды с салями и селёдкой, и пирожки трёх сортов, и даже засохший "Оливье", не говоря уже о фанте и спрайте.
Аркадий тоже потащил друга в буфет. Он уже считал себя завсегдатаем, так как был здесь три раза. Аркадия не интересовали бутерброды и фанта, его нестерпимо тянуло туда, где опытный бармен-аптекарь разливал в мензурки коньяк.
Наконец, остудив свой пыл и опустошив карманы, Аркадий с бутербродом уселся за пластиковый столик, Корсаков сел рядом, жуя пирожок с капустой.
-Ты знаешь, Сеня, я в детстве хотел быть актёром, - вздохнул Аркадий, заведя глаза на лепной потолок, - в кино хотел сниматься, или режиссёром каким-нибудь, а ты?
- Актёром? Нет!
- А режиссёром? Кадр такой-то, дубль такой-то, мотор-р-р-р!
Аркадий совершенно развалился на стуле и размахивал руками, показывая, как бы он "режиссёрил", Корсаков смеялся. Посторонние граждане, очевидно признав в Аркаше великого режиссёра, улыбаясь, перешёптывались. Вообще, на них стали поглядывать как бы с интересом. Корсаков особенно приглянулся мальчонке лет пяти. Тот затеял с Арсением странную игру: подбегал близко и заглядывал в лицо, потом убегал куда-то за угол, потом вновь прибегал и снова глядел на Корсакова и улыбался во весь рот, вытаращив глаза. Корсакову уже стало это надоедать, когда подошла, наверное, мама мальчонки и попросила автограф. Корсаков был удивлён, но автограф дал. Аркадий же был просто потрясён.