Есения сбежала вниз, перегнулась через стойку портье, где на щите висели ключи, сдёрнула с гвоздика ключ от комнаты охранников, он, как назло, выскочил из рук, полетел на пол. Девушка переползла через стойку, спрыгнула внутрь. На четвереньках стала искать в темноте на ощупь потерявшийся ключ. Наконец, нашла.

Через минуту она уже открывала дверь комнаты охранников.

Несколько мониторов показывали происходящее в офисе. Вот холл. Входная стеклянная дверь. За ней видно подъезжающую милицейскую машину. Вот кабинет Шамилова. Логинов, сидя на столе, говорит по мобильнику. Под монитором горит кнопка записи "REC".

Есения остановила запись и отмотала плёнку назад. По коридорам уже шли люди в форме. Есения включила воспроизведение.

На экране возник тот же кабинет, только вместо Логинова у стола стоял Антон. В руке он сжимал револьвер. Есения в ужасе отключила магнитофон, вынула кассету. Дальнейшее для неё не имело значения. Сцена убийства была налицо. Нужно было срочно убираться отсюда и уносить кассету.

Милиция была уже в кабинете Шамилова. В холле тоже топтались несколько человек. Как же теперь выйти?

Есения тихонько вышла из комнаты охранников, притворив за собой дверь, повернула ключом. Замок предательски щёлкнул. Есению словно ошпарило. Она застыла, прислушиваясь. В холле было тихо. Есения выглянула из-за угла.

Два милиционера стояли на улице, переговариваясь и посмеиваясь. В самом холле никого не было. Остальные, видимо, поднялись наверх.

Есения прокралась на цыпочках к стойке портье и перегнулась, чтобы повесить ключ. Сзади послышался звук открываемой двери. Есения с быстротой кошки нырнула внутрь конторки и притаилась.

- ...А он и говорит, мол, крути педали отсюда!

- А ты?

- А я ему удостоверение... - Разговаривающие подошли к конторке, облокотились на неё. Есения чувствовала крепкий запах дешёвых сигарет. Мужчины были в каких-то тридцати сантиметрах от её макушки.

- Где тут у них сортир?

- Не знаю. На первом, вроде, нет. Сам хочу.

- Пошли, сгоняем. Один хрен, никто не придёт сюда больше. Чего здесь охранять.

- А пресса?

- Пресса пока не в курсе. Пошли!

Говорящие отделились от стойки и направились наверх. Есения высунулась. Больше никого не было видно. Вход остался без присмотра. Девушка перелезла через стойку и побежала к дверям. Едва она коснулась ручки, как ей навстречу выросла фигура. Есения отпрянула назад, но было уже поздно. Дверь открылась, и вошёл начальник охраны Шамилова, Саня Панковец.

- Есения Николаевна, вы здесь? Вы уже знаете?

Есения не могла вымолвить и слова.

- Давайте я вас домой отвезу!

- Нет! - наконец обрела дар речи Есения. - Вы здесь нужнее. Я доберусь, не беспокойтесь! - Она печально улыбнулась и прошла мимо Панковца. Сердце её при этом колотилось, как будто желая быстрее своей хозяйки выскочить на улицу.

Едва заставляя себя спокойно идти, Есения пересекла двор. В капоте милицейской машины копался водитель. Есения медленно проплыла мимо него, ступила за ограду, но едва зашла за угол, как ноги понесли её с быстротой неимоверной.

5. Конец - это начало

В воскресенье от Корсакова ушла жена. Без криков, разбитых тарелок, обвинений, топаний ножкой, хлопанья дверью и других дополнительных, причитающихся этому событию, действий. Она даже из вещей забрала только клетчатый чемоданчик с парой трусов, зелёными колготками, джинсами, беленькой кофточкой, платьем, подаренном самим Корсаковым лет пять назад, и ещё несколькими сугубо женскими штучками, о которых настоящему мужчине и знать не положено, а в приличном обществе и вслух нельзя упоминать. Она не взяла ни наволочки, ни простынки, ни одеяла. Даже телевизор оставила своему теперь уже бывшему благоверному. Да, поистине, она была очень интеллигентной женщиной, очень спокойной, уравновешенной, лишённой мещанских замашек женщиной.

Пока Корсаков с поникшим видом сидел на табурете у окна в маленькой кухоньке, его дорогая Олечка погладила ему две сорочки, зажарила яичницу и сварила кофе. Не забыла разморозить холодильник, закрыть форточку, вынести мусор и даже принести почту. Попутно дала неожиданно осиротевшему мужу наставления на ближайшие две недели, описала божественное создание, к которому уходит, последние новости, погоду за окном и ещё много всего.

Наконец, одевшись, села "на дорожку". Вздохнула, чмокнула Корсакова в нос и, взяв свой чемоданчик, ушла.

Корсаков слышал, как прогудел на первый этаж лифт, видел, как Оля выпорхнула из подъезда, помахала на прощание, села во что-то красное с тонированными стёклами и уехала. Корсаков хотел ещё что-нибудь почувствовать, хотя бы боль, и не смог. Чувства будто атрофировались, душа опустела, можно сказать умерла.

И, вероятно, чтобы привести своё физическое состояние в некое соответствие с душевным, Корсаков решил повеситься.

Захватив с собой табурет, он отправился в гостиную. Как ему показалось, эта комната наиболее подходила. Он поставил табурет точно под люстрой, взобрался на него и, схватившись за звенькнувшую люстру, опробовал надёжность крюка на коем та держалась и, сказав про себя: "Пойдёт!", спустился с подготовленного таким образом эшафота.

Удушение предполагалось осуществить с помощью ремня. Вот тут определилась первая сложность - ремень необходимо было найти.

Ещё вчера ремень был в брюках, брюки на стуле, а стул в спальне. Спальня и стул отыскались, только вот брюк на стуле не оказалось.

Однако этот неприятный факт не смутил Корсакова. По своему семейному опыту Корсаков знал, что по воскресеньям брюки, а так же носки, рубашки и другие полезные утром вещи, иногда оказываются в корзине с грязным бельём. Разворошив вонючую корзину, Корсаков отыскал брюки, только вот ремня в них не было.

Корсаков проклял все воскресенья на свете, чересчур хозяйственную Олечку, а заодно и корзину. Подумав пять секунд, он направил свои стопы к шкафу и ожесточённо распахнул его. В шкафу висели две только что отглаженные Олей сорочки и, о радость, ремень.

Вскоре ремень был затянут на одной из медных трубок люстры. Дело, как будто, налаживалось.

Ещё, наверное, из какой-то энциклопедии, Корсаков знал, что чтобы комфортно повеситься, нужно мыло.

Для добывания мыла Корсаков отправился в ванную. Как и следовало ожидать, мыла на его законном месте не оказалось. То ли Оля забрала его с собой то ли мыши съели. "Что же это? Без мыла вешаться? - обиделся Корсаков, - Не по человечески это как-то!"

Итак, существовало два выхода. Первый - это идти за мылом к соседке, а второй - вовсе отказаться от самоумервщления. Хотя был ещё и третий вариант - придумать для себя новую казнь. Как известно, большинство, из всех возможных вариантов, обычно выбирают для себя самый невыгодный. Корсаков был из числа большинства. Он выбрал третий вариант.

"Газ! Да, лучше газ!" - решил Корсаков и отправился на кухню.

В три секунды плита засипела всеми четырьмя конфорками, да ещё и духовой шкаф, разинув пасть, щедро дышал смертью.

Корсаков рухнул на табурет, прислонясь затылком к холодной стене. Вот и всё. Через несколько минут его не станет. А что изменится с его смертью в целом мире, в стране, в городе, да даже в этом доме, подъезде? Ничего! Никто не всплакнёт над бездыханным телом, никто не скажет пары добрых слов. Корсакову было тридцать два. И что? С чем пришёл он в это трижды проклятое им самим воскресенье? Необходимо было осмыслить прожитое...

С детства он не знал, что такое - невозможно. Папа - профессор, известный писатель. Мама - профессор, тоже писательница, хоть и не такая известная. В профессорской семье всё было возможно, всего было вдосталь. Дом - "полная чаша". Пять комнат, личный повар, личный шофёр, няня, заплывшая добротой, с кучей сказок и колыбельных, потешек и поговорок в совершенно необразованной голове, которые она выдавала пачками, и деньги в семье были пачками, и никто их не считал, никто их не жалел, особенно для маленького Сенечки. Всё, на что была способна игрушечная и кулинарная промышленность советской страны, покупалось единственному отпрыску профессорской семьи.

Всё было спокойно и закономерно в жизни Корсакова. Он с отличием окончил школу и без труда поступил на филфак. Проблем с выбором факультета у него, конечно, тоже не было. Даже время от времени Арсений с отвращением высказывался своему другу Аркаше: " Всё в моей жизни уже давно решено!"

Когда Арсению исполнилось двадцать лет, профессор - папа усадил Арсения перед собой в кожаное кабинетное кресло, и едва скрывая волнение, открыл ему правду.

"Сеня, - сказал профессор, - ты не наш сын".

Сначала Корсаков ничего не понял. Не хотел понимать, не мог. В его душе вдруг, вот, как и теперь, всё перевернулось. Он тогда выслушал профессора, молча встал и вышел. За дверями кабинета стояла профессорша с мокрыми глазами. Хотела улыбнуться, развела руками: "Вот так. Ты уж прости!"

Нет, не простил. Не простил того, что врали, того, что требовали от него преемственности традиций. Да даже того, что если бы он всё знал, то... Короче, он ушёл. Навсегда.

Он сменил фамилию профессора на изначальную и стал Корсаковым Арсением Павловичем. Это был первый в его жизни самостоятельный поступок.

Корсаков окончил университет, устроился в редакцию одного столичного журнала, женился на сокурснице Олечке. Она тогда его очень любила. За что? Разве любят "за что"? Да, Олечка любила "за что". За самостоятельность, за начищенные ботинки, за выглаженную рубашку, да и обыкновенной мужской привлекательности Корсаков не был лишён. Любил ли Корсаков Олечку? Любил, конечно, но по-своему, по-мужски, чисто по-мужски. Как любимую игрушку, как необходимую вещь. Она уже со студенчества стала для него и любовницей, и няней, и даже матерью.

Среди сверстников, друзей - студентов, он считался талантливым. Что-то писал. И стихи и прозу. Даже пробовал печататься, но вот как-то всё это не имело закономерного развития, а главное, доходов не приносило, и он забросил писать. Просиживал свой рабочий день в редакции, разбирал почту читателей, вытаскивал на свет божий таланты, отсеивал бездарности.

Жизнь Корсакова текла без взлётов и падений. Оля связалась с телевидением. С самого начала Корсаков видел в этом угрозу их семейному благополучию, но запретить ей не мог по своим интеллигентским соображениям.

Оля продолжала держать весь дом на своих плечах. В квартире, которую они снимали уже пятый год, всегда было чисто, уютно, обед приготовлен, бельё постирано. Корсаков постепенно забыл что такое - гладить рубашку или стирать носки. Впрочем, Оля от него этого и не требовала. У неё это получалось быстрее и лучше. Корсакова это вполне устраивало.

Вот так мирно и спокойно дожили они до этого дня. И, вдруг, утром Корсаков узнал, что, оказывается, их ничего не связывает. Как так? А любовь?

Корсаков очнулся от размышлений. Он и не заметил, как выпил кофе. Корсаков посмотрел в пустую чашку, изучил тонкую трещину, протянувшуюся от края до донышка. Вот так же треснула его жизнь. Ни родителей, ни друзей, ни жены. Никого.

Захотелось курить. Оставив в покое очень символичную чашку, Корсаков сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой и...

Он сразу не понял, что произошло. Уши заложило вдруг сильным хлопком. Что-то бросило его в сторону. Зазвенели стёкла и посыпались вниз за окно. На Корсакова что-то упало, и штора над головой полыхнула пламенем. И всё вокруг запылало.

"Газ!" - уразумел Корсаков.

Всего секунду он был в растерянности. А спустя секунду уже боролся с огнём. Сорвал шторы, и так резко, что гардина больно отомстила ему, дав по шее. Всё заполонил дым. Горели обои, буфет и собственная одежда Корсакова. Мечась, он сбил пламя с одежды и шторой стал забивать языки пламени вокруг. Бросился к плите, отключил газ.

Минут через десять огонь был уничтожен. Ещё дымились обои и обуглившийся край буфета, но развитие пожара не предвиделось.

В дверь застучали: "Оля, от вас что ль дымом несёт?" Корсаков сидел на полу у плиты, тяжело дыша, и открывать дверь не собирался.

Вскоре крики и стуки прекратились, а спустя минуту в дверях кто-то стал поворачивать ключ. "Оля!" - отчего-то решил Корсаков и даже встрепенулся, готовый бежать к дверям и всё простить и... Дверь отворилась и влетела Нина Афанасьевна - хозяйка квартиры. Вероятно, её позвали соседи. Нина Афанасьевна жила тремя этажами ниже и, как назло, была в этот час дома и поспешила спасать свою квартиру. За Ниной Афанасьевной сзади приклеилась соседка Валя с волосатой бородавкой над губой и двое её ребятишек.

- Арсений Палыч, боже, что тут стряслось?

- Газ! - развёл руками Корсаков.

- Ой-ёй-ёй! - запричитала Нина Афанасьевна, схватив свои сморщенные щёки. - Шторки ж погорели, а обои. Как же это?

Что она, собственно, хотела услышать от бедного Корсакова? Историю неудавшегося самоудушения, или оправдания, или уверения в его, Корсакова, невиновности. Ни то, ни другое Арсений Павлович делать не стал. С трудом поднявшись, волоча за собой дымящуюся штору, Корсаков проследовал мимо вторгшихся гражданок, по пути отдал эту самую штору Нине Афанасьевне.

- Я съезжаю сегодня.

- Как это съезжаете? Как это сегодня? А что я со всем этим делать буду? - схватила Нина Афанасьевна Корсакова за руку, потрясая обрывком шторы.

Корсаков не ответил. Он лишь тупо глядел на хозяйку квартиры, от души ей сочувствовал, но понимал, что помочь не может ничем. Не обращая дальнейшего внимания на причитания Нины Афанасьевны и качание головой соседки Вали, он отправился собирать вещи.

Собрал он их удивительно быстро. Потому как брать ему совершенно ничего не хотелось. Он просто оделся. В мятые и уже успевшие, пропитаться запахом грязного белья брюки, в чистейшую выглаженную рубашку. Брюки держались и без ремня, потому утруждать себя отвязыванием ремня с люстры он не стал. Потом были ещё носки, ботинки и пальто.