- Очевидно, они у вас в палате.

- Отлично! - Корсаков вскочил. - Разрешите мне пройти в палату?

- Да, конечно! - спокойно ответил Сиволапов. - Пойдёмте, я вас провожу.

Они вышли из процедурной и по тускло освещённому коридору проследовали к палате, в которой обитал Корсаков. В палате ничего не изменилось со времени ухода хозяина. Стол, решётки на окнах, тумбочка со странной надписью, на тумбочке утка. Только кровать заправлена. Корсаков вошёл, и первым делом бросился к столу. К счастью, бумаги были на месте, в мусорке, куда и бросил их Аркаша. Корсаков вытащил их и аккуратно сложил на столе.

- Так! А Лёлик? Он жив?

- К сожалению, этот больной позавчера скончался, - спокойно ответил Сиволапов.

- Отчего же?

- Сердце!

- Этого не может быть. И я знаю - его убили. А Шура и Лёва сбежали. А Лясин работает здесь. А вы мне врёте. Интересно, зачем? - Корсаков наступал на Сиволапова, но тот не сдвинулся с места. - А, может быть, вам заплатили, чтобы я оставался на месте, чтобы было легче меня достать?

- Вы знаете, у вас возникла, кажется, ещё одна мания. Да! Мания преследования. - Сиволапов на миг обернулся к дверям. - Сестра! Сюда с уколом жи...

Сиволапов не успел окончить фразы. Корсаков схватил первое попавшееся под руку - утку с тумбочки и, вложив всю силу в удар, громыхнул Сиволапова по макушке. Утка звонко крякнула о голову врача и, выскользнув из руки Корсакова, отлетела на пол, а следом за ней посреди комнаты растянулся и Сиволапов.

Корсаков, подскочив к дверям, прислушался. За дверями было тихо. По счастливой случайности, дежурная медсестра куда-то отлучилась с поста и не слышала зов Сиволапова. Убедившись, что никто не бежит на выручку поверженному, Корсаков начал действовать.

Первым делом он присел и нащупал пульс у лежащего. Пульс был слабый, но был. Потом Корсаков раздел безжизненно валяющегося Сиволапова и перетащил на кровать, заткнул ему рот бумажным кляпом и привязал руки свёрнутой простынёй к спинке кровати. Сбросил с себя больничную пижаму и облачился в костюм Сиволапова. Сгрёб со стола папки, черновики и свою историю болезни и, подойдя к дверям, выключил свет.

Твёрдым шагом он вышел из палаты и отправился к кабинету заведующего отделением. Краем глаза он успел заметить, как возвращается откуда-то дежурная медсестра и идёт к посту.

- Вы домой?

- Да, - пытаясь имитировать голос Сиволапова, ответил Корсаков. - Только захвачу кое-что.

Медсестра, вдруг уловив что-то чужое в голосе заведующего, остановилась на миг, но, встряхнув головой, пошла дальше.

Корсаков облегченно вздохнул и открыл кабинет Сиволапова. Как он и предполагал, здесь на вешалке в углу висели коричневое пальто, шапка-формовка и шарф с пронзительными белыми иероглифами на синем фоне. Корсаков натянул всё это на себя и не медля вышел из кабинета, закрыл замок и быстрым шагом, делая вид, что поправляет шапку, а на самом деле прикрывая лицо, проследовал мимо поста к выходу.

29. В поисках утраченного

Уже на улице Корсаков остановился вдруг и стал обшаривать карманы. Как оказалось, в карманах не было ничего. А самое главное - не было денег. Сейчас они очень бы пригодились Корсакову. Квартира, где ждали его друзья, а то, что они его ждали, он не сомневался, находилась довольно далеко. У Корсакова же не было денег даже на метро. Нужно было бы вернуться, ухитриться пробраться в гардероб и взять в собственном пальто пару сотен и мобильник.

Корсаков тоскливо обернулся, но только на миг. Нет, возвращаться назад он не хотел, тем более что в пальто денег может и не оказаться. "А кто сказал, что оно, пальто, там вообще есть? - спросил сам себя Корсаков, - кто сказал, что Сиволапов блефовал? Может, действительно, всё привиделось мне. И Лясин, и Лёлик с Шурой, и Марина. И может нет и не было у меня никакого брата, и Есения - лишь плод моего воображения!" Корсакова передёрнуло от этих мыслей. Он не стал возвращаться за деньгами, а ещё решительнее зашагал прочь.

Февраль накатывался леденящим дыханием, мёл по пустынным ночным улицам голубой позёмкой. Редкие автомобили, лениво шурша, катили мимо. На перекрёстке дрожащий милиционер проводил Корсакова озверевшим взглядом. Но, видимо, не заметив ничего противоправного в его походке, отвернулся и поспешил к машине с мигалками.

Корсаков шёл быстро. От того даже согрелся. Мёрзли только руки и уши. Корсаков пытался решить эту проблему, поочерёдно прикрывая то одно ухо, то другое ладонью, но потом просто натянул воротник повыше, а руки поглубже упрятал в карманы и сжал кулаки.

Так он шёл часа два. Ни на минуту не останавливаясь и не глядя по сторонам, пока, наконец, не оказался на Калиновского. Ничего так не добавляет сил, как близость и видимость объекта, к которому направляешься. Корсаков увидел знакомый дом. Сейчас он показался ему почти родным. Даже сердце забилось радостно, и ещё и оттого, что дом он узнал, значит, видел его раньше, значит, всё, что было, действительно было.

"Впрочем, ничего это не значит, - мысленно противоречил сам себе Корсаков. - Можно подумать, я не был здесь много раньше. Конечно, был! Может быть, это всего лишь более ранние воспоминания. Успокоюсь только когда увижу заспанную рожу Лясина и услышу его противный бас".

Корсаков зашёл в "знакомый" подъезд, поднялся на "знакомый" этаж и, приблизившись к "знакомой" двери, нажал на кнопку звонка.

Корсаков тревожно прислушался.

За дверью сначала было тихо, но потом к радости Корсакова, послышались шаркающие шаги.

- Чего надо?

- Аркаша, это я!

- Нет здесь никакого Аркаши, мужик!

- А кто это?

- А тебе не всё равно? Иди спать, мужик! Съехал твой Аркаша вчера, наверное.

- Как вчера? Я ж только...Куда съехал?

Но ответа не последовало. Шаркающие шаги стали удаляться. Корсаков оглушено опустил голову. Щёки и уши вдруг загорелись, словно застыдившись чего-то. И накатила такая лень, что Корсаков тут же у дверей скатился по стене на корточки.

Лясин и компания свалили в неизвестном направлении, а может, их и вовсе не было...

Он, конечно, ожидал такого поворота, но совершенно не обдумал заранее, а что же в таком случае делать? Теперь, само собой, приходилось что-то предпринимать.

Корсаков сидел, тупо разглядывая заплывший ржавыми пятнами потолок. Мозги не соглашались слушаться, мысли путались. Единственно реальным представлялось вернуться в больницу и сдаться на волю победителя. Но, во-первых, возвращаться он не хотел, а во-вторых, не мог (снова два часа идти по морозу). Ни за что!

Почти автоматически он стал перебирать бумаги в папке. Открыл историю болезни. "...Рост такой-то, вес такой-то, температура нормальная, жаловался на то-то..." Скучно! Обнаружил знакомую стенографию гипнотического сеанса. "...Сафин Арсений Павлович..." Корсаков усмехнулся. Надо же! В подсознании он до сих пор Сафин. Сложная вещь - подсознание, а главное его не обманешь. Себя можно бесконечно обманывать, других, но "супер-эго" невозможно обмануть.

Корсаков закрыл папку и задумался. Вспомнился недавний сон. Игрушечный экскаватор, няня, большой дубовый стол в кабинете отца. Интересно, жив ли ещё тот экскаватор, жив ли стол, живы ли они - те, кто вырастил его. Нет, не родители, но всё-таки, не чужие люди.

А если нагрянуть. Вот так - вдруг. Как снег на голову. Спустя пять лет. Примут ли?

- Нет! Нет, Сеня! Ты сам оборвал все корни, - прошептал Корсаков сам себе. Но где-то там внутри его тот, кто называл себя Сафиным, тут же отозвался:

- Корни могут и прорасти, если их поливать. Они наверняка ждут тебя. Мама каждый вечер ложится спать и молится за тебя, а отец украдкой разглядывает альбом с фотографиями.

- Даже если так, они не простят. А я не смогу простить самому себе, а главное не смогу прийти к ним теперь.

- Тебе ничего другого не остаётся. Судьба загнала тебя в тупик. У тебя никого нет, кроме них. Тебе некуда идти кроме как к ним. Отдайся на волю чувствам, и твои ноги сами приведут тебя в знакомый с детства двор, который снится тебе ночами.

- Раньше снился. Сейчас снится совсем уж неизвестно что!

- Это потому, что ты теряешь себя. Ты сам уничтожил своё прошлое, а настоящее так и не создал. И как ты думаешь, что же ожидает тебя в будущем?

- Всё наладится. У меня есть друзья, работа. Я забуду Олечку. Уже забыл! Встречу кого-нибудь.

- Вроде Есении?

- Есения - только сон! Хотя она мне стала очень близка за эти дни.

- Ты жалок! Ты живёшь под чужой фамилией, ходишь в чужих шмотках, "сблизился" с несуществующей женщиной. Работа твоя - сплошное нагромождение лжи. Признайся, тебе самому кажется нелепым всё, что ты пишешь. А друзья? Нет у тебя друзей. Были бы - не сидел бы ты тут под дверями.

- Что же делать?

Голос внутри Корсакова вздохнул то ли обречённо, то ли с облегчением:

- Начни исправлять свои же ошибки.

Корсаков закрыл глаза, переваривая всё, что сам себе наговорил. Он понимал, что внутренний голос прав. Но ошибки исправлять гораздо сложнее, чем совершать. Но если иного не остаётся, то...

Корсаков резко встал, отчего кровь ударила в голову, застегнул верхнюю пуговицу пальто и пошёл вниз по лестнице. Идти было и страшно и легко. Он шёл домой.

30. Возвращение блудного сына

Ничего не изменилось во дворе. Протоптанная в снегу тропка, срезая угол, вела прямо к подъезду. У подъезда качели, удивлённо скрипнули на ветру: "Ты-ы-ы?!". Песочница с грибком с шапкой снега, будто сказочный гриб-боровик в окружении сугробов молча разглядывала старого знакомца. И Корсаков разглядывал песочницу, качели и два высоченных, оголившихся зимой клёна. Всё было таким родным и близким.

Корсаков не спешил заходить в подъезд. Медлил. Уверяя себя, что не заходит, потому что ещё очень рано, все, конечно же, спят, а на самом деле просто боясь. Кроме того, в подъезде поставили дверь с домофоном, и Корсаков теперь стоял и обдумывал, что сказать, когда мама или папа спросят:

"Кто там?"

Он уже приблизил палец к кнопочке с цифрой 25, но в этот момент сработал домофон, и дверь открылась. Корсаков отстранился, пропуская женщину с собакой. Собака затявкала, напугав Корсакова, но ещё больше напугалась хозяйка собаки.

- Ой, божечки! Кто ж в такую-то рань...

- Здравствуйте!

- Здравствуйте! Лялька, фу!

- Не узнаёте? Это я, баба Катя! Сеня.

Старуха сквозь сумерки пыталась разглядеть лицо пришедшего, но, видимо, не признала былого соседа. И, стесняясь, своей забывчивости, только улыбнулась.

- Здраствуйте! А я с собачкой погулять. Лялька, пошли! Не трогай дядю.

Собака обнюхивала подозрительно странного субъекта. Баба Катя оттащила Ляльку в сторону и стала отдаляться, а потом вдруг обернулась, открыв рот, и быстро перекрестилась три раза, произнеся что-то вроде: "Чур меня! Изыди!"

Корсаков пожал плечами и вошёл в подъезд. Дверь за ним закрылась, а баба Катя ещё долго стояла, охая и крестясь.

В подъезде сделали ремонт. Было чисто и светло. На площадках в вазонах цвела герань, словно и не был за окном февраль. Исчезли со стен старинные надписи. Потолок был белый и даже без паутины по углам. Как странно. Кажется, Корсакову надо было бы радоваться таким переменам, но вся эта чистота лишь вызвала в нем грусть и даже разочарование. Словно с теми исписанными стенами что-то исчезло, растаяло, унеслось в никуда.

Корсаков с дрожью в груди медленно поднялся на третий этаж и здесь остановился перед дверью.

А дверь осталась прежней. Хотя ей тоже досталось: старый лак соскоблили, покрыли новым акриловым, ручку, а может быть и замок, заменили. Но сквозь новый лак в знакомом месте пальцем нащупал Корсаков корявую надпись, сделанную когда-то соседской девочкой: "Сеня, я тебя люблю!" Пальцы привычно пробежались по лакированной доске и простучали почти беззвучно знакомый ритм.

Тишина.

Корсаков напрягся всем телом в ожидании, потом постучал ещё раз. Так стучал только он. Не то стучал, не то скрёбся ногтями. И мама всегда знала, что это он.

Тишина. Но тишина насторожившаяся, готовая бежать, как сам Корсаков готов был сейчас бежать вниз по лестнице, но не побежал бы ни за что.

Но насторожившейся эта тишина была ещё и потому, что там за дверью от этого стука в дверь проснулись два человека. Он включил ночник, а она села на кровати, вслушиваясь, не веря, но ловя каждый шорох. И когда знакомый перестук в третий раз нарушил предутреннее молчание, женщина подскочила со своего места и, по пути накидывая пуховой платок на плечи, быстро пошла к дверям, а профессор Сафин дрожащими пальцами стянул со столика очки в перламутровой оправе и неловко надел.

Они сидели за круглым столом в гостиной и пили чай. Мама бегала, суетилась, приносила варенье в вазочке, вчерашние пирожки (винилась перед Корсаковым за то, что они вчерашние), отец был молчалив, и взгляд подозрителен. Корсаков не поднимал глаз, говорил маме, чтобы не беспокоилась, и пирожки не трогал, и чай остывал в его чашке.

Мама, украдкой утирая слезу, подошла сзади и обняла морщинистыми тёплыми руками его голову и поцеловала в макушку. Корсаков взял её руку в свою и стал целовать.

- Что случилось, сынок? - спросил профессор так, будто и не было этих пяти лет разлуки, а сын лишь вчера был здесь.

Корсаков, прижав руку матери к своей щеке, молчал.

- Мне некуда было идти. Ещё вернее будет сказать, сегодня я не мог не прийти...к вам. И...простите меня, если сможете!

- Не за что нам тебя прощать.

- Это ты нас прости с дедом! - заговорила мать. - Но никак мы не могли тебе раньше сказать, что ты нам ...

- Не родной! - закончил Корсаков.

Мать вновь смахнула слезу, взяла со стола полотенце и порывисто ушла из комнаты.

- Не говори так! Ты нам родной!