Почти у самых ворот поместья меня окликнули.

— Госпожа, постойте!

Я обернулась. По тропинке, ведущей к нашему дому спешил немолодой мужчина, в потрёпанной, но опрятной одежде. Его лицо было измождено, а в глазах читалась отчаянная мольба.

— Меня зовут Джон, я местный пастух. Я шел за вами от самой больницы, — выдохнул он, едва приблизившись, — Подслушал как вы разговаривали с фельдшером. Вы правда можете лечить и у вас есть опыт?

Вот не зря мне показалось, что за мной наблюдали.

— Да, я врач акушер-гинеколог высшей категории. Чем могу быть полезна?

— Я не совсем вас понял, но моя жена Анна сейчас рожает, — перебил он меня, схватив за рукав,

— Умоляю, помогите. Она еще с вечера рожает, — продолжил он, — уже все силы на исходе. Наш фельдшер рожениц как огня боится, а местные повитухи ценник заломили такой, что я и за год не отработаю. В долг никто не берется помочь. Не знаю, вправду вы лекарь или нет, но вы женщина и знаете все эти женские дела.

Он стоял передо мной сгорбившись, словно весь мир обрушился на его плечи. Я в его глазах отражалась безысходность, а в голосе слышались страх и отчаяние.

— Ведите, — коротко сказала я.

Дом пастуха стоял на окраинегорода. Внутри он оказался достаточно чистым, в комнатах царил полумрак. На постели, едва приподнявшись, лежала женщина с бледным, почти прозрачным лицом. Она подняла на меня глаза, полные муки.

— Вы кто? — еле слышно прошептала она.

— Это лекарка, — ответил за меня ее муж, — Она поможет тебе.

— Меня зовут Эмма Глейн. Не бойтесь, я знаю, что делать.

Сейчас я была уже не юной девушкой — сейчас я была опытным врачом с большим стажем работы, принимавшая роды и в более экстремальных условиях.

Для начала мне нужно было обезвредить руки, а зола с кипяченой водой играют роль слабого антисептика. Вот не зря я не пропустила ни одной пары в университете, да и память, тьфу-тьфу, не подводит.

— Вы можете вскипятить воду и принести немного золы? Мне нужно обработать руки, — попросила я Джона.

Пока он кипятил воду, я подошла к роженице и взяла её руку, чтоб прощупать пульс. Он был слабым и частым. Я подняла рубашку и осторожно прощупала живот. Всё подтверждало мои худшие опасения — затяжные роды, истощение, поперечное положение плода. Все плохо, очень плохо. Риск смерти для матери и ребёнка почти 80 %.

— Анна, слушай меня внимательно, — я наклоняюсь к роженице, — Я сейчас попытаюсь вам помочь.

Она попыталась слабо кивнуть, когда очередная схватка скрутила её тело.

Я проходила это уже не один раз и не с одной роженицей, правда, условия были другие, но я не могу сдаться. Возможно придется экстренно кесарить, хотя мне бы этого не хотелось делать в таких условиях.

— Приготовь острый нож, иглу и моток ниток, — скомандовала я мужу, на случай экстренного вмешательства, — Нитки прокипяти в воде и разожгите огонь, чтоб я могла иглы и нож обработать огнем.

Анатомия, физиология родов, техника ручного поворота — всё это сейчас крутилось в моей голове, как мантра.

Я прошу Анну перевернуться на бок, затем встать на колени, опираясь на локти. Она хрипит от боли, но подчиняется. Я массирую низ живота, пытаясь вызвать ритмичные сокращения. Схватки есть, но они хаотичные.

Через час схватки ослабевают. Дыхание Анны становится поверхностным, прерывистым, пульс еще больше начинает частить. Я прикладываю ухо к её животу, пытаясь услышать сердцебиение плода — оно редкое, едва различимое.

Время будто застывает для меня. В голове всплывают строчки из учебника — «При поперечном положении есть риск разрыва матки, затем наступает гипоксия и смерть…». Ну уж нет, я этого не допущу! У Эммы Соколовой такого быть не может!

— Анна, — говорю твёрдо, — Времени почти не осталось, нам нужно быстро действовать. Я попробую развернуть ребёнка вручную, будет больно, но это наш шанс.

Я снова обрабатываю руки кипяченой водой, обматываю пальцы чистым платком, нащупываю плечо плода и плавным, но сильным движением разворачиваю его, чтоб он принял правильное положение. Я чувствую, как пот стекает у меня по спине от напряжения, но продолжаю манипуляции.

— Ну же, миленький, еще чуть-чуть, — шепчу я про себя, и чувствую, что положение плода изменилось. Схватки возобновились и стали сильные и ритмичные.

Я вздохнула с облегчением, теперь все будет хорошо, теперь плод пойдет головкой вперед.

Через несколько минут малыш выскальзывает в мои руки. Я пальцем очищаю его дыхательные пути, лёгонько похлопываю по пяткам, и малыш издает громкий пронзительный крик.

— Живая, — шепчу я, — Ты живая.

— Спасибо, — слышу я полушепот измученной и совсем обессилившей Анны, которая тихо и беззвучно плачет.

— Познакомься с мамой, малышка, — я дрожащими руками передаю ребенка матери, — У вас девочка.

Я чувствую сильную усталость, и спину ломит он двухчасовых манипуляций. От перенапряжения кровь стучит в висках, но внутри удовлетворение и ледяное спокойствие. Я это сделала, я выиграла эту битву!

— Как назовёте? — спросила я, завернув малышку в чистое полотно.

— Эммой, — прошептала роженица, — В вашу честь. Вы не против?

У меня комок подступил к горлу, это была их своего рода благодарность.

Я брела к дому, едва переставляя ноги. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице, руки ныли от перенапряжения, а в висках все еще стучало то ли от усталости, то ли от событий минувшего дня.

Но когда я завернула к поместью, моё сердце ёкнуло. У кованых ворот, скрестив руки на груди, стоял высокий мужчина в чёрном камзоле — тот самый утренний всадник.

Он повернулся в мою сторону и посмотрел на меня холодным взглядом, который, казалось, пронзал насквозь.

— Вы? — произнёс он, удивленно приподняв бровь. В его голосе прозвучало не столько раздражение, сколько искреннее недоумение.

— А вы что здесь делаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он медленно выпрямился, и усмехнулся, окидывая меня надменным взглядом от самых кончиков грязных волос до грязных туфель. Ну а что? Мне же так и не удалось привести себя в порядок после встречи с ним.

— Я здесь жду госпожу Элизабет, — ответил он, не сводя с меня глаз, — У меня к ней дело.

Он сделал шаг вперёд, и я невольно отступила.

— Какое дело?

— А это уже не ваша дело, леди. И кстати, — его голос стал тише, но от этого не менее зловещим, — Я уже наслышан о ваших экспериментах.

— О чём вы?

— О родах в дому у пастуха. Вы взялись за это без помощи посторонних, рискуя жизнью женщины и ребёнка. Это безрассудство.

Внутри меня вскипала ярость.

— Безрассудство — это закрывать глаза на страдания людей! — выпалила я, — Безрассудство, считать, что женщина не может лечить. А я спасла ту роженицу и её ребенка, пока вы тут расхаживали и рассуждали.

Он нахмурился, но не отступил:

— Спасла или просто повезло? Вы действовали на свой страх и риск, не имея ни опыта, ни знаний, ни специального разрешения. А если бы всё пошло не так? Кто бы отвечал?

— Я! — я шагнула вперёд, глядя ему прямо в глаза, — Я отвечала бы за свои действия, потому что это моя работа и моя миссия.

Он усмехнулся холодно, почти презрительно:

— Миссия? Что вы о себе возомнили? Лекари должны действовать разумно, а не бросаться в огонь, как безумные.

— Разумно? — мой голос задрожал от гнева, — По-вашему, разумно было бы оставить ту женщину умирать? Разумно было бы сказать, извините, у меня нет специального разрешения, поэтому я не стану помогать?

Он снова презрительно на меня посмотрел.

— Вы не понимаете. Вы нарушили порядок. Вы поставили под удар не только себя, но и репутацию тех, кто действительно знает своё дело.

— Репутацию кого? — я рассмеялась, но смех вышел горьким, — Мужчин врачей, которых в городе просто нет? И о каком порядке вы говорите, если кругом царит антисанитария и невежество.

В глазах моего собеседника мелькнуло что-то, что заставило мое сердце сделать кульбит. В его глазах уже не было гнева, скорее удивление.

— Вы смелы, — произнёс он после минутной паузы, — Или безрассудны. Я еще не решил.

— Сообщите, когда решите, — я развернулась на каблуках, открыла ворота и пошла к дому, чувствуя его взгляд на своей спине. Уже у самой двери я услышала, как в гостиной тётушка громко возмущается:

— Этот наместник! Да как он смеет являться сюда с претензиями?!

Я поправила волосы, расправила плечи, сделала глубокий вздох и шагнула в гостиную. Тётка окинула меня тяжелым взглядом.

— Сплетники уже разнесли вести о твоих похождениях, — в ее голосе не чувствовалось упрека. Мне показалось, что сейчас она разговаривает со мной с неким одобрением.

— Быстро-то как, я еще до дома не успела дойти.

— А сплетни она, знаешь ли, по воздуху летают, — усмехнулась тётка, — А наместник чего ждет? — тётушка кивнула головой в сторону окна.

Я подошла ближе, отодвинула занавеску, наместник все еще стоял у ворот. Наши взгляды на миг встретились, затем он открыл ворота и громко постучал тростью в дверь.

— Он по твою душу пришел, — сказала я тетке, и пошла в свою комнату.

Интересно, что ему здесь понадобилось? Но у меня сил не было об этом думать. Все узнаю уже завтра.