Поместье, если можно его так назвать, представало собой старое обветшалое здание с покосившимися карнизами.

Стены, некогда выкрашенные в светлый оттенок, теперь покрылись грязно-серыми разводами. Дожди и время стёрли краску, обнажив серую кладку.

В некоторых местах кирпичи выпали, оставив зияющие дыры, а вольно разросшийся плющ, оплетал фасад, словно щупальцами пробиваясь сквозь трещины. Узкие окна, многие из которых были заколочены или затянуты пыльной паутиной, напоминали слепые глаза, взирающие на мир с невысказанной тоской.

Крыша, дома, местами просевшая, выглядела так, будто едва держится под тяжестью прошедших десятилетий. Деревянные стропила прогнили, а черепица, некогда ровная и блестящая, теперь лежала хаотичными грудами.

Водосточные трубы, искривлённые и проржавевшие, отломились в нескольких местах, и вода при дожде стекала прямо по стенам, оставляя тёмные подтёки.

Над входом в дом, видимо, когда-то красовалась резная арка, теперь же там висела покосившаяся вывеска с полустёртыми буквами.

Двор вокруг поместья представлял собой печальное зрелище — заросшая бурьяном трава достигала колен, а тропинки, когда-то вымощенные камнем, скрылись под слоем опавших листьев и мусора.

Старые яблони, давно не знавшие ухода, склонились под тяжестью сухих ветвей, а их плоды, гниющие на земле, добавляли к общему запаху сырости сладковатый оттенок разложения.

Возле крыльца валялись обломки деревянной скамейки и ржавые ведра, а у боковой стены громоздились груды сломанных досок и прочего хлама, накопившегося за годы запустения. Единственным признаком жизни были вороны, время от времени с карканьем взлетавшие с крыши, нарушая гнетущую тишину этого забытого места.

— Кого еще там принесло? — услышала я скрипучий старческий голос.

Из дома вышла сухенькая сгорбившаяся женщина, с седыми запутанными волосами, укутанная в старый шерстяной платок, побитый молью.

— Тетушка Элизабет? — робко произнесла я.

— Какая я тебе тётушка! Тоже мне, племянница выискалась. Убирайся от сюда, проходимка, ничего не дам. Самой есть нечего, — старуха развернулась и направилась обратно в дом.

— Постойте. Я Эмма. Эмма Глейн. И я действительно ваша племянница. У меня письмо для вас, от моей матери, леди Глейн.

Я стояла совсем вплотную к покосившимся воротам, боясь наступить в лужу с нечистотами, которую кто-то разлил перед входом в это «поместье».

— Какой еще леди? Не знаю никаких леди, — проворчала старуха, но все же направилась в мою сторону и отворила тяжелый замок. При ее приближении я учуяла запах несвежего тела и старых вещей.

Видимо, у тётушки еще тот характер, но, раз уж нам предстояло делить с ней на одну территории какое-то время, то придется смириться. Пока не придумаю, куда мне двигаться дальше.

Внутри поместье оказалось ещё более унылым, чем снаружи, и производило удручающее впечатление. Воздух стоял тяжёлый, затхлый, пропитанный запахом сырости, застоявшейся пыли и давно не проветриваемых помещений.

Полутёмные коридоры тянулись в обе стороны от входа. Их стены украшали выцветшие гобелены с истёртыми узорами и покосившиеся портреты в потемневших от времени рамах. Сквозь узкие окна, с задернутыми тяжелыми портьерами, пробивался тусклый свет, который подчёркивал всеобщий упадок.

— Ну чего уставилась? Не нравится?

Ну вот что ответить вредной старухе, от которой зависит мой сегодняшний ночлег?

— Что вы, все хорошо. Но мне кажется, что небольшая уборка не помешала бы этому месту,

— Кажется ей! — проворчала тётка, — А мне не кажется. Вот и уберешь все здесь. Нечего тут задарма хлеб проедать.

Тётушка провела меня в большую комнату на втором этаже.

— Твоя спальня, — буркнула она. — Здесь будешь жить. Ужина не жди, и не беспокой меня без дела.

Тушка развернулась и тяжелой старческой походкой направилась вниз по лестнице, видимо, к себе в комнату.

Я огляделась.

Комната выглядели так, словно время здесь остановилось десятилетия назад. Громоздкая мебель, обтянутая выцветшей парчой, стояла под пыльными чехлами; на когда-то глянцевых поверхностях стола и комода лежали толстые слои пыли, испещрённые следами паучьих лапок. В углах висели клочья паутины, колыхавшиеся от малейшего движения воздуха. Половицы, изношенные временем, скрипели под ногами, как будто молили о пощаде.

Я опустилась на кровать, скрипнувшую под моим весом, и закрыла глаза. Всё это казалось мне кошмаром, из которого невозможно проснуться.

Привыкшая к стерильности операционных, я тяжело переносила грязь. Но сейчас у меня выбора не было, и я не могла позволить себе сдаться.

Утро выдалось пасмурным.

Покопавшись в своих вещах, я нашла самое приличное платье и удобные башмаки.

Сегодня я разыщу местную больницу и предложу свои услуги. Я уверена, что такого опытного врача как я оторвут с руками. Но для начала не мешало бы перекусить

Я спустилась вниз и прошлась по коридорам, в поисках кухни.

В жилой части дома царил такой же беспорядок. Кухня меня встретила закопчёнными кастрюлями и сковородками, сложенными сваленными на столе. В столовой стоял стол, заваленный старыми книгами и пустыми бутылками.

Видимо, съестного мне не отыскать в этом бедламе.

— На полке возьми кусок ветчины и лепешки, — услышала я за спиной скрипучий голос тётки, — Голодная же, поди.

Ответом ей послужил мой урчащий живот.

— Я утром на рынке была, пока ты тут разлёживалась, — продолжила тётка, — Обменяла кое-что на еду. Да и работу тебе нашла — будешь молочнику помогать. От него как раз недавно помощница сбежала.

— Я не буду помогать молочнику, — пробурчала я, пережевывая свой нехитрый завтрак, — Я врач, я в больницу пойду, я людей лечить буду.

Тетушка посмотрела на меня как на полоумную.

— Ты врач? — переспросила она и разразилась истеричным смехом, — Да какой ты врач, кто тебе разрешил врачевать-то? Ты — женщина, твой удел найти хорошего мужа и детей рожать. Да и лет то тебе сколько, двадцать хоть исполнилось? Нечего мне тут сказки рассказывать. Собирайся, отведу тебя к молочнику

— Сначала в больницу, — настаивала я.

Тётка еще раз засмеялась, и собралась выйти из комнаты.

— Идти-то мне куда?

— Да туда иди, — тетка неопределенно махнула в сторону рукой, — У людей по дороге спросишь, они подскажут. Только не говори, что ты моя племянница, не хватало мне еще сплетен здесь, да королевского наместника.

Больница оказалась небольшим зданием с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Дверь больницы распахнулась с протяжным скрипом. На пороге появился мужчина средних лет с залысинами в грязном халате и недовольным выражением лица — но судя по всему, он здесь был главный. Он окинул меня равнодушным взглядом:

— Чего надо?

Я подошла к мужчине.

— Добрый день, — начала я, стараясь говорить уверенно, — Меня зовут Эмма Глейн. Я врач и хотела бы предложить свои услуги.

Он уставился на меня, словно я была невиданной диковинкой.

— Врач? — переспросил он, хмыкнув, — Женщина не может быть врачом. Это нелепо и недопустимо. Докторов у нас здесь нет, последний уехал два месяца назад. Но, поверьте мне, леди, никто пойдет лечиться к доктору, если она женщина.

— Но я окончила медицинский факультет, имею опыт работы в родильном отделении.

— Опыт? — он рассмеялся, обнажая пожелтевшие зубы, — Еще раз повторю, женщина не может быть врачом. Никто здесь не станет разговаривать с вами о медицине.

Его слова ударили меня, как пощёчина. Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает гнев.

— Вы не понимаете, — попыталась возразить я, — Я могу помогать людям. У меня есть знания, навыки…

— Знания? — он перебил меня, махнув рукой, — Ваши «знания», это суеверия и бабьи выдумки. Ступайте домой, леди, здесь вам не место, — мужчина захлопнул дверь прямо у меня пред носом, и я услышала, как с обратной стороны опускается тяжелый засов.

Мне хотелось разреветься от отчаяния, но я не позволю себе это сделать. По крайне мере, не здесь и не сейчас.

Краем глаза я увидела эту больницу, там внутри царил хаос, а пациенты лежали на грязных постелях, и, судя по всему, здесь никто не имел ни малейшего представления о гигиене.

Я медленно побрела по мокрой дороге в сторону дома. Два версты до поместья тётушки казались бесконечными. Погода ухудшилась, ветер пронизывал до костей, но физическая боль была ничто по сравнению с унижением, которое я испытала сегодня. В голове крутились слова фельдшера из больницы: «Женщина не может быть врачом. Ваши знания — суеверия.»

Внезапно, сзади раздался бешеный топот копыт. Я едва успела отшатнуться к обочине, но лошадь пронеслась так близко, что взметнувшиеся комья грязи обдали меня с головы до ног. Холодная жижа залила лицо, попала в рот, склеила волосы. Я поскользнулась, едва не упав в канаву, едва удержавшись на ногах.

— Стой! — раздался властный окрик.

Всадник натянул поводья, развернул коня и медленно подъехал ко мне. Он был высок, одет в чёрный дорожный камзол, а его лицо, обрамлённое тёмными влажными прядями, выражало смесь раздражения и неловкости.

— Простите, — произнёс он, слегка склонив голову, — Я не заметил вас. Позвольте помочь.

Я выпрямилась, стряхнула с рукава липкий комок грязи и вскинула голову. Холодная ярость застилала глаза.

— Помочь? — мой голос дрожал от негодования, — Вы чуть не сбили меня, обдали грязью с ног до головы, и теперь предлагаете помощь? Может, вам ещё и поклониться за это?

Он приподнял бровь, явно не привыкший к подобной дерзости.

— Я искренне сожалею. Могу предложить сухой плащ, — всадник потянулся за сумкой, привязанной к седлу.

— Не нуждаюсь! — перебила я, отступая на шаг, — Следовало бы смотреть, куда скачете!

Он замер, а затем медленно выпрямился в седле. В его взгляде мелькнуло что-то холодное, почти угрожающее, но я не отступила. Пусть думает, что хочет. Пусть знает, что я не стану кланяться ни перед кем, даже перед этим надменным всадником, чья осанка и манеры выдавали человека не простого.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и зашагала прочь, оставляя за собой грязные следы на дороге. Платье липло к телу, волосы свисали мокрыми прядями, но я шла, высоко подняв голову.

— Глупая женщина, — донеслось сзади.

Да пусть думает, что хочет. Я решительно зашагала в сторону дома не оборачивая.

Но когда я завернула за угол, то почувствовала, что за мной следят. Я обернулась, но на пустынной улице никого не было. Но я затылком чувствовала, что кто-то за мной наблюдал.