Гнездо деловито шумело. Похмелье от вчерашнего пира ещё бродило в головах, но мужики уже таскали к причалу мешки, катили бочки и ругались на каждом шагу, потому что сборы в поход — это всегда ругань, иначе не бывает.

На Прорву шли тридцать рож. Бурилом отобирал лично. Каждого оглядел, взвесил взглядом, и тем, кого отсеял, объяснять не стал. Кто понял — смолчал, кто не понял — тоже смолчал, потому что с Атаманом не спорят.

Десяток Волка шёл в полном составе, потому что они главная дружина. Те, кто на абордаже идёт первым и рубится, пока остальные подтягиваются. Лыко, Сивый, Брага, Рубец с его кривым носом и вечным прищуром, и ещё шестеро крепких лбов, каждый из которых с топором управлялся ловчее, чем женщина с веретеном.

Из чёрной кости Атаман взял Клеща, Бугая и ещё с десяток мужиков покрепче — гребцов, палубных, тех, кто и канат выберет, и в драке не сробеет. Щукарь шёл тоже — старик вцепился в свою «Навь», как мать в первенца, и отпускать корабль без себя отказался наотрез, обложив Бурилома такой бранью, что Атаман только крякнул и махнул рукой.

Ну и мы — Бес, Гнус, Рыжий и я. Чёрные черти. Городецкие поджигатели. Прозвище прилипло и ходило по Гнезду, обрастая байками, как днище ракушками, и Гнус был от этого счастлив до поросячьего визга.

У длинных столов перед кузней Микула раскладывал своё добро. Кузнец не спал, судя по роже, уже третьи сутки. Глаза у него были красные, борода всклокочена, но на столах лежало то, ради чего стоило не спать и дольше.

Пятнадцать самострелов были уложены в ряд. Не чета первым, которые Микула ладил в спешке. Эти кузнец делал не торопясь, со злостью мастера, которому наконец дали время довести дело до ума. Стальные дуги тускло отсвечивали на солнце. Ложа из ясеня сидели в руке как влитые, а замки ходили мягко. Рядом с самострелами лежали связки болтов. Короткие жала с гранёными наконечниками, каждый из которых на тридцати шагах прошивал кольчужное плетение.

Волк подошёл к столу, взял самострел, повертел, вскинул к плечу и прицелился в сосну на другом конце берега.

— Добрая работа, Микула, — сказал он, опуская оружие. — Замок не сравнить с прежними. Те тоже хороши, но этот вообще как по маслу идёт.

— А то, — буркнул кузнец, почёсывая обожжённое предплечье. — Я что, зря три седмицы горбатился? Те, первые, делались на коленке, сам знаешь. Да и то послужили нам верой и правдой. Шкуры спасли. Эти по сотне выстрелов выдержат, не заикнутся.

На расстеленных рогожах рядом лежали трофейные кольчуги и шлемы, снятые с утопших княжьих гридней. Их Микула переклепал и подогнал. Штурмовики Волка толклись вокруг, примеряя броню, подтягивая ремни, позвякивая железом. Лыко влез в кольчугу, покрутил плечами, попрыгал — кольца отозвались мерным звоном.

— Сидит, — оскалился он щербатым ртом. — Как на меня плели.

— Плели для княжьего дружинника, — хмыкнул Рубец, затягивая ремень шлема. — А носит ушкуйник с Гнезда. Занятно судьба распоряжается.

— Судьба — она баба справедливая, — Лыко хлопнул себя по кольчужной груди. — Кому железо, кому дно речное. А нам, Рубец, на юг идти, бусурманское золотишко щупать, да степняков гонять. Надеюсь, попадутся они нам, суки. Тут броня в самый раз придётся.

Сивый и Брага молча проверяли самострелы — натягивали, спускали, снова натягивали, притираясь к новому оружию. Остальные бойцы Волка разбирали топоры, ножи, которые заточил и поправил кузнец вместе с подмастерьем.

Гнездо собиралось в поход.

Я стоял у борта «Нави», проверяя крепление шверца, когда за спиной раздался голос Бурилома.

— Кормчий. Подойди-ка.

Я обернулся. Атаман стоял на берегу, а за ним полукругом выстроился десяток Волка и ещё дюжина мужиков из чёрной кости. Лыко переминался с ноги на ногу, пряча ухмылку в бороде, Рубец щурился своим вечным прищуром, а Сивый с Брагой стояли плечо к плечу и скалились так широко, что даже Клещ с Бугаем, обычно державшиеся в стороне, подтянулись ближе, чтобы не пропустить.

Я спрыгнул на песок и подошёл.

— Чего собрались?

Бурилом поднял со стола свёрток в чистой рогоже. Рядом на расстеленной тряпице лежала трофейная кольчуга — одна из тех, что Микула перебирал для дружины.

— Это от ватаги, Кормчий, — сказал Бурилом. Голос его звучал непривычно, без обычного командирского рыка, каким он гонял мужиков на погрузке. — От всех, кто здесь стоит, и от тех, кто сейчас у причала мешки ворочает. Ты своё дело кровью доказал, и не единожды. Теперь ты не просто умная голова при ватаге и не просто Кормчий. Ты брат.

Он протянул мне свёрток, и я развернул рогожу, чувствуя под пальцами что-то увесистое и твёрдое. На солнце блеснуло лезвие боевого топора.

Он был небольшой, с узким хищным лезвием на длинном топорище из ясеня. По тому, как дерево было ошкурено и выглажено, как вогнана и расклинена проушина, я сразу понял, Дубина ладил эту рукоять не на продажу и не на скорую руку, а со всем тщанием, на какое был способен.

Я перехватил топорище, качнул, крутанул кистью. Лезвие описало короткую дугу. Оружие вышло послушное, с балансировкой, смещённой к руке, так что топор не тянул вперёд, а слушался запястья. Хорошее, точное оружие для одной руки, которым можно и в тесноте абордажа отмахнуться, и метнуть на десяток шагов, если припрёт.

Вещь легла в руку так, будто там и родилась.

— Доброе железо, — сказал я, и это не было дежурной благодарностью, потому что я правда ощущал тяжесть этого подарка. Не ту, что в руке, а ту, что за ним стояла. Мужики решили, что тощий пацан — свой, заслужил. Такое на реке стоило дороже золота.

Бурилом кивнул на кольчугу.

— Примерь. Микула по меркам подгонит на скорую руку.

Я посмотрел на плетёное железо, лежащее на тряпице. Хорошая кольчуга, крепкая. Да только она на широкого мужика сделана, с длинным подолом ниже колена. Микула почистил её и переклепал побитые звенья, но подгонять под мою тощую фигуру не стал, да и времени на это не было. И слава богам, что не было.

Я взял кольчугу за ворот, взвесил на руке, чувствуя, как оттягивает запястье доброе, но чужое железо, и аккуратно положил обратно на тряпицу.

Мужики напряглись. Лыко перестал ухмыляться, Рубец сузил глаза, и по полукругу прошёл нехороший шепоток, потому что отказываться от братского дара было не принято. Каждый здесь это знал.

— Топор беру с честью и благодарностью, — сказал я, глядя на Бурилома. — А железо это отдайте тому, кто первым на чужую палубу полезет.

— Кормчий… — начал Бурилом, нахмурившись.

— Послушай, Атаман. Моё место — на потеси, у руля, и там мне нужен манёвр, а не вес. Кольчуга на мне — лишние полпуда, которые свяжут руки и замедлят меня в тот самый миг, когда от скорости будет зависеть, пройдём мы мимо камня или нет. Если в меня стрела полетит — я спрячусь, я быстрый. А вот мужикам нашим грудью на чужие копья переть, и им это железо нужнее, чем мне. Как наберём с бусурманских купцов десятка три кольчуг — вот тогда и мне наденем.

Тишина повисла над берегом. Мужики переглядывались, переваривая сказанное. Лыко посмотрел на кольчугу, перевел взгляд на меня. В его глазах медленно разгоралась ужицкая сметка, которая умеет отличить глупую гордость от трезвого расчёта.

И тут из-за спин раздался раскатистый хохот Микулы.

Кузнец протолкался вперёд, утирая слёзы прокопчённым рукавом, и с размаху хлопнул Лыко по кольчужному плечу так, что здоровенный дружинник покачнулся.

— Говорил я вам, олухи стоеросовые⁈ — прогремел Микула на весь берег. — Говорил — не возьмёт! Ярик мужик с головой, он чужого во вред делу на себя не потянет! А вы мне — «возьмёт, куда денется, кто ж от кольчуги откажется»! Ну⁈ Кто мне теперь жбан браги должен⁈

Лыко крякнул и отвёл глаза, а Рубец хмыкнул, пряча усмешку в ладонь.

— Ладно, хватит зубы скалить, — Микула обернулся ко мне, и его красные от бессонницы глаза враз стали серьёзными. — Мы с Дубиной и Пахомом так и смекали, Кормчий, что ты кольчугу не возьмёшь — не тот ты человек, чтобы на себя чужую долю вешать. Поэтому вот тебе настоящая броня, та, что мы для тебя готовили.

Он махнул рукой, и из-за толпы вынырнул Пахом. Гончар нёс в руках что-то объёмистое, завёрнутое в холстину. Он расстелил свёрток прямо на песке, и я увидел доспех. Кажется, в это время его называли Куяк. Забавное название.

Плотная воловья кожа, проваренная в воске до тёмно-бурого цвета. Снаружи она была обшита стальными пластинами, чуть заходящими одна на другую, как рыбья чешуя. Разумеется бронь была обшита не полностью, а только в самых важных местах. На груди и животе. Пластины были сделаны одна к одной, и по тому, как они были подогнаны, видно было, что кузнец потратил на эту работу не один вечер, хоть и делал вид, что ему всё нипочём.

Я поднял куяк и примерил. Лёгкий — втрое легче кольчуги, которую я только что отодвинул. Плечи не давит, руки ходят свободно, корпус двигается, как без брони, и потесь в таком доспехе ворочать будет не сильно труднее, чем в обычной рубахе.

— Стрелу удержит, — сказал Микула, наблюдая, как я кручусь, проверяя посадку. — Нож тоже, если не в упор ткнут. Топором, конечно, разрубят, но от топора и кольчуга не спасёт. Зато лёгкий и на потеси мешать не будет, за это я ручаюсь.

Куяк сидел так, будто его шили прямо на мне. Как Микула умудрился с мерками угадать, ума не приложу. Хитрый прокопчённый пройдоха — он с самого начала знал, что я кольчугу не надену, и готовил настоящий подарок втихую.

Я провёл ладонью по груди, чувствуя под пальцами тепло стали, нагретой утренним солнцем. Но взгляд зацепился не только за металл. Я присмотрелся к ровным рядам туго затянутых стежков нити, которыми пластины крепились к толстой коже. Такую мелкую, нудную работу кузнец своими огромными ручищами делать не станет.

Я поднял глаза. Рядом с Микулой, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое пацанов — чумазый подмастерье самого кузнеца и вихрастый малец, что бегал в учениках у плотника Дубины. У обоих пальцы были стёрты, а на фалангах виднелись свежие порезы от суровой нити.

— Добрая работа, Микула, — сказал я громко, чтобы слышали все, а потом посмотрел прямо на пацанов. — И ваша работа добрая, парни. Сталь выковать — это полдела, а вот каждую пластину так к коже пришить, чтоб ни один удар не вырвал, да дыры ровно пробить — тут жилы вытянуть надо. Благодарю за труд. Вашими руками Кормчий цел будет.

Пацаны заалели от гордости, разом выпятили груди, а малец Дубины шмыгнул носом и солидно, по-взрослому кивнул, пряча изодранные руки за спину.

Микула спрятал довольную усмешку в прокопчённой бороде и хмыкнул:

— Ты главное, Кормчий, за борт в нём не сигай, а то мы кожу-то выбирали полегче, чтоб тебе по палубе скакать сподручнее было, но железо есть железо.

— Так для того и старались! — пробасил из-за спины Бурилом, подходя ближе. — Чтоб если наш Кормчий тонуть удумает, мы его за эти самые пластины багром со дна подцепить смогли! Не за порты же его тянуть!

Над берегом прокатился дружный хохот мужиков, и на душе стало легко и правильно. Как бывает, когда железо нашло своего хозяина, каждый на своём месте, и впереди — большая дорога.

* * *

Грузили «Навь» до полудня. Бочки с водой вкатывали по сходням и увязывали верёвками к распоркам вдоль бортов, чтобы не гуляли на волне. Мешки с сухарями и солониной укладывали отдельно, в узкое пространство между досками и днищем, переклядывая рогожей, чтобы не подмокли. Отдельно, бережно, как новорождённых, несли горшки с порохом. Каждый обёрнули в тряпицу, переложили соломой и уложили в ящик, сколоченный Дубиной из толстых досок. Ящик поставили на корме, подальше от всего остального, и Бурилом лично проверил, чтобы запалы лежали отдельно, в промасленном кожаном мешке на другом конце лодки, потому что одна шальная искра — и от «Нави» останется облако щепок.

Самострелы уложили вдоль борта в длинный ларь, болты рядом, связками по двадцать штук. Их тоже обмотали холстиной. Топоры, ножи, копья, запасные вёсла, бухты канатов, кожаные вёдра, котёл для каши, мешочки с солью и сушёными травами — всё это текло по сходням непрерывным потоком и находило своё место на палубе, а «Навь» оседала в воду всё глубже с каждым новым грузом, но держала ровно, не кренясь. Щукарь стоял на берегу, придирчиво следил за осадкой и хмурился, но молчал. Значит, всё шло как надо.

К тому времени, как солнце перевалило через макушку, «Навь» была загружена под завязку. Три мачты поднимались в вечернее небо, канаты расходились от них шатром к широким русленям на бортах, и закатное солнце золотило свежее дерево палубы.

Тридцать мужиков стояли на берегу с оружием и многие в броне. Шутка ли, лишняя дюжина кольчуг и шлемов — серьёзная сила. Волк уже расставил своих — дружинники знали, кому куда, самострелы были распределены, каждый пристрелялся к своему, запасные тетивы лежали в сухих чехлах, а болты были пересчитаны трижды.

Я стоял чуть в стороне, у старой перевёрнутой лодки, и смотрел на «Навь», когда ко мне подошли Дарья и Зоя.

Дарья шла первой, с тем выражением лица, с каким она делала всё в жизни, будь то замес теста или проводы мужиков на верную гибель. Зоя шла следом, тихая, в чистом платье, пряча руки в складках ткани.

Дарья остановилась передо мной, посмотрела снизу вверх, и глаза у неё были сухими, но подбородок мелко дрожал, как ни старалась она это скрыть.

— Вот что я тебе скажу, Кормчий, — произнесла она голосом, каким обычно раздавала указания на поварне, и от этого привычного тона у меня отчего-то защемило в груди. — Вы там на своей Прорве делайте что знаете, я в мужицкие дела лезть не стану, но если ты мне этих оглоедов обратно не приведёшь — я тебя на том свете найду и половником так огрею, что Чернобог заплачет. Усёк?

— Усёк, Дарья.

Она кивнула, шагнула ко мне и осенила обережным знаком, прошептав что-то себе под нос — заговор, из тех, что бабки передают от матери к дочери и в которые верят крепче, чем в любого бога. Потом отступила, уступая место Зое, отвернулась к воде и украдкой провела рукавом по глазам, думая, что никто не видит.

Зоя стояла передо мной и молчала. Слова были не нужны, потому что всё было в её глазах — и страх, и гордость, и та упрямая вера, которая держит женщин на ногах, пока их мужики уходят туда, откуда могут не вернуться.

Я взял её за руки. Пальцы у неё были ледяные, несмотря на тёплый вечер, и дрожали так, что пришлось сжать их крепче.

— Не плачь, — сказал я, и сам удивился тому, как спокойно звучит голос. — Мы не просто пограбить идём. Я иду искать место для нового дома. Такое городище поставим, так укрепим — ни один князь со своим уставом к нам больше не сунется. Ждите. Вернусь с победой и новым Гнездом.

Зоя кивнула, высвободила руку, быстро коснулась моей щеки — и отступила.

— Иди, Кормчий, — сказала она тихо. — Река ждать не будет.

Я поднялся на борт «Нави» по широким сходням, чувствуя под ногами крепкое, чуть пружинящее дерево. Мужики расходились по местам — гребцы по банкам и постам, дружинники к бортам, Щукарь к мачтам, Бес и Рыжий к канатам. Гнус, разумеется, торчал на носу, потому что не мог упустить случая помахать берегу.

Я встал на потесь. Дерево руля легло в ладони привычно и правильно. Дар тихо загудел в затылке, отрисовывая глубину под килем и течение

— По местам! — рявкнул Бурилом с носа. — Отходим!

Мужики на берегу скинули канаты и «Навь» качнулась, освобождаясь от привязи.

— Косой на корме — поднять! — скомандовал я. — Волк, Клещ — центральный готовь! Рыжий — передний!

Полотнища поползли вверх по мачтам. Первым развернулся косой на кормовой мачте — хлопнул, поймал ветер и натянулся. За ним пошёл прямой на гроте. Когда он наполнился, «Навь» вздрогнула всем корпусом, будто огромный зверь проснулся и подтянулся, готовясь к прыжку. Последним встал передний на носовой жерди.

Три белых крыла, которых никто на этой реке ещё не видел.

«Навь» пошла.

На берегу закричали, замахали руками, платками, шапками. Гнус махал в ответ и орал что-то невразумительное, пока Волк не дёрнул его за рубаху и не усадил на место.

Я вёл «Навь» через горлышко. Скалы проплывали мимо бортов, а впереди распахнулась широкая река с тёмной полосой леса на дальнем берегу. Ветер дул ровно, паруса тянули, и «Навь» набирала ход, разрезая воду с тихим шипением, от которого по спине пробегала дрожь. Этот звук означал — всё, пути назад нет.

Дозорный на вышке бил в било прощальный ритм, провожающий ватагу в поход. Удары разносились над плёсом, отражались от скал и уносились вверх, в розовеющее небо.

А за кормой и горлышком, за тихим плёсом, стояла на берегу Зоя и смотрела вслед, пока паруса «Нави» не растворились в закатном золоте.

Впереди нас ждала Чёртова Прорва.