Стук глухой в ночном яру — то смерть колотит щит,

Завтра степь на берегу костьми заговорит.

Нам не надо честной сечи, бьем наверняка,

Завтра досыта напьется кровушкой река.

Собрались мы на палубе торговца, потому что другого места, где полсотни хмурых, измотанных мужиков могли бы сесть и видеть друг друга, просто не было. Огромная баржа мерно покачивалась на тихой воде старицы. От этого покачивания поскрипывали толстые канаты, словно корабль тоже предчувствовал недоброе.

Напряжение на палубе висело такое, что, казалось, его можно было резать ножом. Ушкуйники угрюмо занимали банки по правому борту. Они хмурились, проверяя оружие, перекидывались короткими фразами, в которых не было привычной лихой удали. Вчерашние же рабы, сбились плотной кучей по левому борту.

Между этими двумя рядами, словно граница, отделяющая волю от отчаяния, стоял Бурилом. Клещ привел сверху тех, кто оставался на ночной охране. Старый Щукарь уселся на перевернутое ведро у самого основания мачты, скрестил на груди узловатые руки и мрачно жевал ус. По его насупленным бровям было видно, что дед уже понял, о чем пойдет речь, и грядущий разговор ему был ох как не по душе.

Раненые тоже не остались в стороне. Бледный как полотно Карасик со стоном приподнялся на локте, опираясь на свернутый плащ. Каторжанин с багровым ожогом на половину лица с трудом уселся, привалившись спиной к доскам борта.

Бурилом заговорил не сразу. Он долго обводил взглядом пятьдесят измазанных сажей и потом лиц. Ждал, пока стихнет последний шорох и все взгляды не скрестятся на нем. Только когда тишина стала полной, Атаман заговорил тихим голосом, как старшой в роду, принесший в дом весть о надвигающейся беде.

— Слушайте меня, мужики, и слушайте крепко, — Бурилом перехватил свой кожаный пояс, заведя под него большие пальцы рук. — За гребнем холма, в широкой лощине, стоит крупный отряд. Мы с мужиками лежали на гряде и видели все своими глазами. Шатров у них десятки. Дозоры конные, командиры под бунчуками сидят, копья у костров в пирамиды сложены, коней — без счета. Волк прикинул — две сотни сабель там будет, а то и поболее. Это волкодавы, братцы. И они свое кровавое ремесло знают хорошо.

Он замолчал. Полсотни мужиков смотрели на него не мигая. На каждом изрезанном морщинами лице я читал одну и ту же простую мысль: гибель пришла.

— И полон у них большой, — Бурилом ударил кулаком по раскрытой ладони. — Наши там все. Бабы, малые дети, мужики в колодках деревянных. Сотни людей согнаны в загон, словно скот убойный. Паскуды эти степные по приграничью хорошо прошлись. Я думаю поутру завтрашнему они снимутся с лагеря и погонят этот полон дальше в степь, на невольничьи рынки юга. Если они уйдут от реки в открытое поле — мы их уже не достанем. Решать надо, что делать станем.

— Сколько нас и сколько их, Атаман? — хрипло спросил Сивый, хотя тут и спрашивать нечего. Соотношение сил тут ясно каждому, кто умел считать до десяти.

— Нас полсотни, из которых половина саблю в руках сроду не держала, — безжалостно припечатал Бурилом. — Их больше двух сотен ратников на добрых конях. Если мы выйдем против них в открытое поле — конные затопчут нас в кровавое месиво быстрее, чем мы добежим до веревок того загона.

Снова повисла тишина. Мужики тревожно переглядывались и я их понять мог. Рисковать головой ради добычи — это наше ремесло, но выходить против степняков на конях когда расчет один к трем — верная смерть, глупая и бесполезная.

И тут поднялся Радим.

За ним тут же, без единого слова или знака, поднялся смуглый араб, а следом — огромный, плечистый грек. А потом, один за другим, с банок начали вставать остальные вчерашние невольники. Исхудавшие, покрытые язвами от кандалов они встали плотной стеной.

— Атаман, — заговорил Радим. В его голосе звенело страшное напряжение. — Там наши люди стоят. Я знаю, что с ними сделают завтра бусурмане. Стариков, кто дальше идти не сможет, оставят подыхать у обочины, девок будут ломать по шатрам. Мы отсюда не уйдем.

Сарацин заговорил следом. Он коверкал русские слова, рыча их и выплевывая вместе со слюной, но ярость в его черных глазах говорила понятнее любой речи:

— Я сидел в цепь! Как побитый пес сидел! Не хочу больше в камыш прятаться, как мышь трусливая! Лучше издохнуть на песке с саблей в руке, чем опять спину под плеть подставлять!

Грек не сказал ни слова. Он просто вытащил из ножен трофейный тесак и с размаху ударил им плашмя себя в грудь.

Каторжане зашумели. Злой, отчаянный порыв людей ширился, охватывая толпу, потому что у них за душой не осталось ничего, кроме жажды мести.

— Мы пойдем! — яростно рявкнул кто-то из задних рядов.

— Один конец подыхать! С вами или без вас, а мы на берег сойдем!

— Там дети наши! Дети малые!

Наши мужики на правом борту мгновенно подобрались, почуяв кровь. Лыко опустил ладонь на обмотанную кожей рукоять топора. Рубец сдвинул брови, прикидывая расстояние до бунтовщиков. Бес промолчал, но я заметил как он перехватил нож. Они не собирались рубить недавних товарищей по веслу, но волчий инстинкт брал свое: когда перед тобой воодушевленная толпа орет, что пойдет умирать, жди большой беды.

— Да кто ж спорит, что степных собак резать надо! — зло огрызнулся Клещ, не вставая с банки. — Только вас там двести конных в степь втопчут раньше, чем вы до колышков добежите!

— Нашли время геройствовать! — сплюнул Рубец, не сводя взгляда с грека. — Подохнуть в поле — дело нехитрое. Только толку с вашей смерти? Вы полон не спасете, а просто ляжете рядом с ним порубленным мясом! Головой думайте, а не горячкой!

— Зато не трусами в камышах сидеть! — взревел Радим, делая шаг вперед. — Вы же их ненавидите так же как мы, так что сидеть⁈

— А ну рты закрыли! — рыкнул Бурилом, но его громовой голос потонул во всеобщем гвалте.

Еще одно мгновение, один неверный вздох — и на тесной палубе вспыхнет бессмысленная поножовщина. Свои начнут резать своих от горького бессилия. Пора вмешиваться. Я сжал топорище и…

— А НУ СЕЛИ НА МЕСТА, СОБАЧЬЕ СЕМЯ.

Тихий, но страшный голос Щукаря разорвал нарастающий гвалт с такой чудовищной силой, что, казалось, сейчас с хрустом лопнет мачта. Старик взлетел на свое ведро, возвышаясь над сцепившейся толпой как разъяренный леший. Лицо у него пошло багровыми пятнами от ярости, седая борода тряслась, а в выцветших глазах полыхал такой огонь, что многие невольно отвели взгляд.

Все замерли.

— Расшумелись, смертнички ощипанные! — Щукарь ткнул скрюченным пальцем прямо в лицо Радиму. — С дрекольем они на двести рыл пойдут! Герои выискались! Да вас там положат как свиней на княжьем дворе! И полон вы не спасете, и сами сдохнете зазря, а баб этих степняки на ваших же распоротых кишках и растянут! Головой думайте, коли она на плечах есть, а не горячей кровью!

Радим побледнел как мел, стиснул кулаки и шагнул к Щукарю, но старик даже не шелохнулся, только презрительно скривил губы.

— Шагни, ну, шагни еще! — прошипел Щукарь, нависая над ним. — Убей меня, деда старого, потешь свою злобу! Легче станет? А теперь слушай сюда, дурья твоя башка! Если вы поляжете там в степи, этих из загона вообще никто в этом мире не вытащит! Больше на неделю пути ни одного воина нет, одни топи да степные разъезды! Мы — их единственная надежда! И если мы этот шанс променяем на то, чтобы вам красиво и гордо умереть в поле, они сгниют в неволе, проклиная вашу дурость! Дубины стоеросовые! Вчера только из колодок их достали, а они уже возомнили себя богатырями! Ишь ты, сучьи потрохи! Сели по банкам, я сказал! Сели и слушаем Атамана!

Радим стоял еще несколько долгих мгновений, его грудь ходила ходуном. Потом его широкие плечи бессильно опустились. Он стиснул зубы так, что явственно скрипнуло, и нехотя опустился на банку. За ним, пряча глаза, сели остальные вояки. Старый дед ударил их самой страшной, безжалостной правдой, против которой не было приема.

Щукарь смачно сплюнул за борт, посмотрел на Бурилома и коротко кивнул.

— Никто никого здесь не бросает, — сказал Бурилом. — Мы пойдем в этот лагерь, но пойдем мы туда не дохнуть ради красного словца. Мы должны их всех убить, а для этого нам нужна хитрость. Волк, вижу мыслишки у тебя есть, говори.

Волк поднялся со своего места.

— Лагерь их стоит в низине. Мы лежали на высокой гряде. Лес там на склоне старый, буреломом поросший — лошадь нипочем не пройдет. Если с приходом ночи посадить на гребне десяток наших стрелков с самострелами, они будут бить бусурман сверху. Степнякам до нас снизу не добраться.

— Всех оттуда не постреляешь, Волк. Ты сам это знаешь, — хрипло подал голос Клещ.

— Так и есть, но мы это используем, — Волк лениво покрутил узкий засапожный нож. — Табун же стоит с краю, в легком загоне. Мы возьмем огненные горшки Кормчего. Проползем на брюхе к загону и кинем огонь прямо в самую гущу табуна.

По палубе прокатился вздох понимания.

— Триста обезумевших от жгучего огня и страшного грохота лошадей в панике снесут все ограды и хлынут прямо через спящий лагерь, — холодно закончил Волк. — Это будет кровавая баня. Кони растопчут шатры в пыль, переломают кости дозорным. Половина степняков подохнет, даже не успев продрать глаза и понять, откуда пришла смерть.

— А вторая половина? — подался вперед Радим. Глаза у него загорелись недобрым, мстительным огнем.

— А с гряды им в спины будут бить наши болты. У них останется только один единственный путь, где нет ни огненной гибели, ни летящих сверху стрел. Вода. Они побегут к реке.

— Прямо на нас, — веско вставил Бурилом и посмотрел на меня.

Я же смотрел на Волка и со злостью улыбался, потому что только что придумал как мы будем разбираться с этой толпой.

— Прямо на нас, — кивнул Волк и повернулся ко мне. Хитрован уже подметил, что я кое-что придумал. — И вот тут, Кормчий, твой черед. По глазам твоим вижу, что ты уже какую-то страшную гадость задумал.

— Точно-точно, — закивали Гнус с Бесом. — Ярик когда так лыбится — жди беды.

Я поднялся с банки и вышел на середину прохода, прямо между затихшими рядами мужиков. У меня внутри всё скрутилось в тугой, злой узел, потому что я собирался предложить им вместо красивой битвы работу палачей.

— В поле они нас растопчут, — сказал я, обводя их взглядом. — Нам нужна стена, но мы не будем строить её на холме. Мы поставим её на берегу.

— На берегу? — Волк недоверчиво прищурился. — Ярик, после того как мы пустим табун, степняки не побегут топиться в реку. Они звери, но не дураки.

— Верно, — я шагнул ближе к нему. — Сначала будет паника. Они будут метаться по лагерю в темноте, искать, кто их поджёг, но потом огонь уляжется. Сотники соберут выживших и вот тогда они увидят нас.

Я оскалился, чувствуя, как темная злоба закипает в крови.

— Они будут в ярости. Они уже лишились коней, поэтому пойдут на нас пешими, чтобы вырезать и отомстить. Подумают, что мы — легкая добыча, которой некуда бежать.

Я подошел к трофейным щитам у борта, выхватил нож и с силой, так, что хрустнуло дерево, всадил его в крышку деревянного ларя. Мужики вздрогнули.

— И вот тут они захлебнутся собственной кровью. Мы возьмем эти щиты. Сколотим их гвоздями по три-четыре штуки разом. С изнанки укрепим толстыми досками. Сзади прибьем длинные упоры.

— Острог? — Бурилом подался вперед, его огромные ручищи легли на колени. — Переносной острог? Кормчий, так не воюют… Щит в руке держат, а не в землю втыкают.

— А мы воткнем! — рявкнул я. — Всадим эти щиты прямо в песок у кромки воды. Выгнем полукольцом, рогами к реке! Спины прикроет вода, но мы не будем строить сплошной забор. Между каждым щитом мы оставим щель ровно в полшага шириной.

Волк медленно поднялся с банки. В его глазах читалось неподдельное удивление. Он, воин, впервые видел такой способ убивать и уже догадывался в чем суть.

— Щель… чтобы бить копьем из-за укрытия? — тихо спросил он.

— Да, но не только, — я ткнул пальцем в здоровяков. — Сила. Кузнец. Бурилом. Вы и еще семеро встаете в первый ряд. Плечами упереться в упоры. Степняки навалятся толпой — а вы держите! В руках у вас рогатины. Кто сунется в щель — порите ему брюхо и спихивайте обратно! Ни шагу вперед. Только колоть и держать стену.

Я перевел взгляд на стрелков.

— Убивать будете вы. Встаете вторым рядом и забываете про честный бой. Завтра не будет честного боя.

Я ударил кулаком по дубовому борту. Раз. Другой. Жестко отбивая ритм.

— Шаг из-за щита в щель. Выстрел болтом прямо в толпу! Шаг назад, в укрытие! Спрятался — заряжай. Вышел. Выстрелил. Спрятался. Пока одни стреляют, другие заряжают. Без остановки!

Волк побледнел. Он посмотрел на меня так, словно Чернобога лично увидел.

— Это же… Ярик это же не битва, а забой скота.

— Именно так, Волк, — отрезал я. — Скота там двести голов. Всех забить надо. Радим, твои десять человек с луками. Заходите по колено в реку, за наши спины. Бьете навесом, по высокой дуге. Сыпьте стрелы им на головы. Заставьте их смотреть вверх, пока болты рвут им животы!

— А гряда? — вдруг подал голос Бес. — Мы уступим им холм?

Я мрачно усмехнулся.

— Вот теперь самое главное. Мы не уступим гряду. Наверху, в лесу, останется засада. Десяток наших с самострелами и шестеро твоих лучших лучников, Радим.

Мужики замерли.

— Слушайте внимательно и запоминайте, — я обвел пальцем тех, кто должен был остаться на холме. — Засада будет сидеть тихо до последнего! Если вы ударите сверху раньше времени — они разделятся. Половина пойдет к реке, а половина полезет на холм вырезать вас. И тогда всем нам конец.

Я выдержал паузу.

— Вы ударите в спины только тогда, когда степняки навалятся на наши щиты. Когда они упрутся и задние начнут давить на передних, сбиваясь в плотную толпу. Им будет некуда бежать и негде развернуться. И вот тогда вы начнете расстреливать их сверху.

— А ты, Кормчий? — хрипнул Сивый. — Ты где стоять будешь?

— А я встану на левом фланге, там, где берег поднимается к склону, — я достал один из своих глиняных горшков и поставил его на банку. — У меня осталось четыре горшка. Я с мужиками нарублю ненужного железа, насобираем острых камней и я начиню горшки этой смертью под завязку. Когда толпа увязнет перед нашими щитами, я закину эти четыре горшка прямо в ее сердце.

Повисла тишина. Пятьдесят мужиков смотрели на горшок в моей руке. Для них, привыкших биться лицом к лицу, моя задумка была чудовищной. Запертые между водой и крутым яром, прижатые к щитам с рогатинами, расстреливаемые в упор, осыпаемые стрелами с реки и болтами с горы, степняки должны захлебнуться в крови.

Бес медленно провел большим пальцем по лезвию своего топора.

— Они навалятся на щиты массой, — проговорил он. — Будут лезть прямо по трупам своих же товарищей.

— Пусть лезут! — я оскалился. — Трупы нам только подсобят! Горы мяса не дадут им взять разбег для удара. Мы заставим их давиться собственной кровью, вязнуть в прибрежном иле и наших рогатинах. Мы будем перемалывать их, пока у вас руки от усталости не отнимутся!

— Жернова… — с уважением произнес Сивый.

— Кровавая мельница, — поправил Бурилом. — Только губы раньше времени не раскатывайте, — добавил он. — Степные волки — это вам не сомы речные. План Кормчего сработает только в одном случае: если огонь и обезумевший табун лишат их разума. Если они ударят в наши щиты ослепшей от паники толпой. Но если сотники успеют их собрать… Мы висим на волоске, братцы, просто с планом Кормчего шансы выше.

Он оглядел палубу. Каторжане больше не орали о геройской смерти. Ватажники же нервно улыбались. Они услышали этот план, и он купил их своей жестокой простотой.

— Капкан у воды. Мне это по нраву, — Бурилом с размаху хлопнул широкой ладонью по борту. — Начинаем готовить щиты.

Клещ подхватился с банки, на ходу вытягивая из-за пояса топор, чтобы начать крушить ящики прямо здесь.

— Стоять, — негромко, но так веско сказал Бурилом, что Клещ замер. Атаман перехватил его за плечо и кивнул на черную гладь старицы за бортом. — Одурел? Вода как барабан. Начнешь сейчас гвозди бить и доски рвать — эхо до самой лощины докатится. Степные дозоры сюда придут смотреть, кто в камышах стучит.

— И как тогда? — насупился Клещ.

— На берег пойдем, — Сказал он. — В лесу овраг есть глубокий. Тащите щиты, доски и молотки туда. Бойки молотков тряпками обмотайте. Стучать в низине будем, чтобы земля звук сожрала. Щукарь. Отдавай ящики и лари на правое дело.

Старый Щукарь смотрел на ватагу, и лицо у него мучительно кривилось от неподдельной душевной боли, словно у него вырывали зубы без лекаря.

— Ироды вы окаянные… — горько простонал дед, хватаясь за сердце. — Резной дуб, южная работа! Кормчий, да это же сущее разорение, а не война!

— Дед, — Гнус, к которому снова вернулась его привычная ехидная ухмылка, покровительственно хлопнул старика по сгорбленному плечу. — Не кручинься попусту. Мы тебе завтра к вечеру новые ящики сколотим. Из степных черепов и ребер смастерим, загляденье будет!

— Из черепов он мне смастерит! Слыхали речи дурацкие⁈ — Щукарь возмущенно всплеснул руками, но уже проворно сползал со своего перевернутого ведра. Потому что если уж судьба-злодейка заставляет портить добротное имущество — то делать это нужно исключительно под его строгим, личным присмотром. — Не ломай дуриком! Аккуратно поддевай, кому сказал, криворукий ты упырь лесной! Гвозди старые не гни, они денег стоят!

Мужики хватали южные щиты и один за другим ползли через борт в чавкающую речную грязь, растворяясь в лесу.

Пока они все заняты гвоздями, забиванием кольев и примеркой щитов, они не думают о том, что с приходом ночи многим из них придется умереть на чужом берегу.

Думать о смерти и считать чужие жизни — отныне моя работа.