С «Нави» высадились в тишине.

Нос мягко ткнулся в берег, и мужики полезли через борт по одному, ступая в грязь и прелую листву. Двигались осторожно, только ноги чавкали по мокрой земле. Волк спрыгнул первым и сразу ушёл в кусты, присел, прислушиваясь. Через десяток вздохов махнул рукой — чисто.

— Рыжий, остаёшься, — сказал Бурилом негромко. — Ты и Горелый. Самострелы на борт. Если что — свистнешь, мы услышим.

Рыжий кивнул и сел у борта, положив самострел на колени. Горелый, седой каторжанин с ожогом на пол-лица, устроился на носу.

Бурилом выбрался на берег последним, огляделся, потянул носом воздух.

— Дымом несёт, — сказал он тихо. — И сильно. Точно лагерь.

Полезли на холм.

Берег поднимался круто, да ещё и подъём шёл через старый сосняк. Корни торчали из земли. Бурый ковёр из иголок скользил под ногами. Пахло смолой, прелью и дымом, который с каждым шагом становился гуще.

Волк шёл первым. Он двигался бесшумно, будто у него вместо сапог были кошачьи лапы. Останавливался, поднимал кулак, мы замирали. Слушал и шёл дальше.

За Волком я, за мной Бурилом, за ним Бес и Гнус. Радим шёл следом, и его люди за ним. Сила, при своих размерах, ступал мягко. Я бы в жизни не поверил, что мужик такого размера может ходить так тихо, если бы не видел своими глазами. Кузнец замыкал.

Гнус чуть не наступил на сухой сук. Нога уже пошла вниз, но Бес каким-то звериным чутьём перехватил его и придержал в воздухе. Гнус замер на одной ноге, как цапля, покачнулся и медленно поставил ступню рядом с суком. Бес посмотрел на Гнуса. В его взгляде было столько всего, что Гнус аж отпрянул, и дальше шёл так, будто под каждым листом лежала гадюка.

— Ты как через лес ходишь? — одними губами спросил его Бес через десяток шагов.

— Как умею, — так же беззвучно ответил Гнус.

— Не умеешь. Ставь ногу с носка, потом перекатывай на пятку и смотри, куда ставишь, а не по сторонам.

Гнус кивнул и попробовал. Получилось тише, хотя до Волка ему было как до луны.

Поднимались долго. Склон был крутой и скользкий. Приходилось цепляться за деревья и подтягиваться.

Икры сводило от постоянного напряжения — стопы приходилось ставить под углом, вжимаясь в склон так, чтобы не съехать вниз. Пот заливал глаза, разъедая их солью, но вытереть лицо было нельзя — руки заняты.

Внезапно Волк, шедший впереди, плашмя рухнул в мох, раскинув руки. Мы попадали следом, вжимаясь в колючую подстилку. Я замер, распластавшись за выпирающим из земли узловатым сосновым корнем.

Сверху, с самого гребня, донёсся хруст. Потом стук. Кто-то шёл в нашу сторону.

Я скосил глаза. Гнус лежал в шаге от меня, вцепившись пальцами в землю, и таращился в верх выпученными глазами. Радим и Сила застыли чуть ниже, слившись с тенями.

Шаги приближались. Степняк-дозорный обходил край лощины. Судя по звуку, он шёл прямо над нами. Хруст веток прекратился. Бусурманен остановился.

Я перестал дышать. Моя правая нога висела в воздухе, я опирался о землю только носком, из-за этого икру начало медленно, безжалостно сводить судорогой. Сверху на меня посыпалась сухая хвоя и труха — степняк стоял у самого края обрыва, прямо над моей головой. Если он сейчас посмотрит вниз — всё. Нас толпа на голом склоне. Ему даже кричать не надо, просто свистнуть.

Тишина стояла такая, что я слышал, как стучит кровь в ушах. Дозорный над нами громко высморкался, смачно сплюнул вниз чуть не попав на Волка и забормотал что-то себе под нос. Потом раздался звук льющейся воды — он просто остановился отлить.

Эти несколько мгновений тянулись и тянулись. Боль в сведённой ноге стала невыносимой, в глазах потемнело от нехватки воздуха. Волк лежал как мёртвый, даже не моргал, кажется. Наконец, сверху хмыкнули, зашуршала кожа. Шаги начали удаляться и вскоре затихли.

Волк не шевелился ещё сотню ударов сердца. Только потом медленно выдохнул и приподнял голову. Пронесло.

Дым густел. Уже не просто тянуло, а пахло в полную силу, горьким духом, от которого першило в горле. Сквозь этот дух пробивалось ржание лошадей, собачий лай и чьи-то голоса.

Волк остановился и поднял кулак. Мы легли.

Последние сажени до гребня ползли на животах, раздвигая колючий можжевельник, который лез в лицо и цеплялся за одежду. Хвоя набивалась под рубаху. Гнус корчил рожи, но молчал.

Наконец, я подполз к краю и выглянул.

Под нами лежала лощина, и то, что я увидел, заставило забыть про колючки, про дым и головную боль, которая мучила с утра.

Под нами расстилался здоровенный лагерь. Целый кочевой город, раскинувшийся на сотни шагов. Десятки костров, дым от которых поднимался столбами и расплывался над лощиной сизой пеленой. От неё слезились глаза даже на нашей высоте. Шатры стояли рядами, а не как попало. Между ними были выделены ровные проходы.

Табун лошадей стоял на дальнем краю лагеря. Лошадей было столько, что они сливались в одну тёмную шевелящуюся массу.

Я разглядывал лагерь, и с каждой секундой мне становилось всё тоскливее. Все указывало на то, что мы повстречали не шайку, а маленькое, организованное войско. Телеги с добычей стояли полукругом, образуя стену с внешней стороны лагеря. Степняки таким своеобразным гуляй-городом прикрыли шатры со стороны степи. Если кто-то сунется оттуда на конях, то наткнётся на баррикаду.

Между кострами стояли копья, сложенные так, чтобы вскочивший со сна воин мог одним движением схватить оружие. Сами степняки, те, что ходили между костров, носили плотные стёганки, поверх которых тускло поблёскивали железные бляхи. Почти у каждого на поясе висел кривой клинок.

Возле командирских шатров в центре, украшенных конскими хвостами, стояли часовые. Дисциплина здесь держалась железная.

— Смотри, Кормчий, — едва слышно выдохнул Бурилом, указывая глазами вправо. — Смена караула.

От костров отделился десяток конных и поехали к краю лощины. Навстречу им из степи вынырнули другие всадники. Они коротко перебросились словами, и уставший дозор поехал к коновязи, а свежий поскакал в степь.

Меняют дозоры, охраняют телеги, держат табун под присмотром пары десятков пастухов. Влезть в такой лагерь незамеченными не получится.

Вдали от лагеря змеилась широкая дорога, выбитая копытами и колёсами до голого камня.

— Две сотни сабель, я думаю, — прошептал Волк, прищурившись. — Может, больше. Вон шатры с бунчуками, это сотники. Вон дозорные на конях, по краям. А вон те, у коновязи, это десятники. Серьёзное войско, Атаман.

Бурилом только кивнул, хмуро разглядывая лагерь.

Между шатрами ходили степняки. Обычная лагерная жизнь, если не смотреть дальше, за шатры, туда, где стояли колья.

Загон рабов располагался чуть в стороне от шатров, ближе к нашему берегу. Колья вбиты в землю, между ними натянуты верёвки, и внутри этого загона — люди.

Много людей.

Я смотрел сверху, и с высоты они казались серой шевелящейся массой, но когда глаз привык, я смог различать отдельно стоящих людей. Там были женщины в рваных рубахах, сидящие на земле и прижимающие к себе детей. Мужики в деревянных колодках, которые не давали ни повернуть головы, ни поднять рук. Старики, лежащие прямо в грязи. Дети, дались к матерям. Сотни людей, согнали в загон, как скотину.

К краю загона подошёл толстый надсмотрщик. Остановился, посмотрел на пленных без интереса, а потом хлестнул по людям плетью. Развлекался, паскуда.

К ограде подкатила деревянная бочка на телеге. Водовоз привез питьё. Степняк лениво зачерпнул воду деревянным ведром. Люди внутри загона метнулись к нему, как обезумевшие. Мужики в колодках падали на колени, толкая друг друга и вытягивая шеи.

Женщины протягивали сквозь верёвки сложенные лодочкой ладони. Водовоз заржал. Он не стал никому наливать. Просто размахнулся и выплеснул воду в пыль, прямо перед верёвками. Грязная лужа мгновенно начала впитываться в растоптанную землю. Мужики, которых эти твари лишили не только свободы, но и человеческого облика, тянулись губами к этой грязи, пытаясь высосать из неё хоть каплю влаги. Степняк зачерпнул ещё одно ведро и плеснул его на круп своей лошади, смывая пыль, пока люди рядом умирали от жажды.

У меня внутри заклокотало. Я своими глазами видел то, через что прошёл Радим.

Он лежал рядом со мной. Его пальцы впивались в землю, сминая сосновые иголки в труху. Радим смотрел на загон не отрываясь, будто там, за верёвками, стояли его жена и дети, хотя он не знал, живы ли они.

Снизу донёсся гортанный крик. Один степняк крикнул другому через костёр, и Радим прошептал, не поворачивая головы:

— Говорит, хромых завтра прирезать. В степи сдохнут все равно. Только еду на них переводить.

Ещё говор. Радим выругался сквозь зубы, но перевел.

— Девок помоложе отмыть и к сотнику в шатёр.

Гнус с серым лицом лежал слева и цедил сквозь зубы такие обороты, что вслух не скажешь.

— Двести сабель, — прошептал Бурилом. — Судя по табуну. Там лошадей триста. У нас полсотни, из которых половина вчерашние рабы. На открытом месте они нас конями затопчут.

Бурилом не пугал. Он просто выложил голый расклад, страшный в своей простоте. Двести сабель против полусотни. В чистом поле. Шансов почти нет.

Радим медленно повернул голову. Скулы у него ходили ходуном, пальцы так впились в сосновый корень, что содрали кору. В его глазах не было страха — только дурная тоска зверя, которого загнали в угол. Я понял: ещё пара ударов сердца, и бывший раб просто встанет во весь рост и шагнёт вниз по склону, с голыми руками на копья. Потому что там, в грязи, сидели такие же, как он.

— Атаман, — хрипнул Радим. — Там наши.

— Сядь, — бросил я, не оборачиваясь.

Они все уставились на меня ожидающими взглядами с надеждой. Бурилом хмурился, Волк вертел в пальцах нож. Они привыкли, что Кормчий вытаскивает их из задницы, и сейчас ждали чуда.

А чуда не было. Была только грязь, костры и двести вооруженных бусурман.

Я смотрел вниз, и в голове со скрипом крутились жернова мыслей. Что мы имеем? Лагерь раскинулся широко. Шатры сотников в центре, охрана по краям. Четыре конных дозора нарезают круги по степи. Загон с полоном жмётся ближе к реке, шагов двести от уреза воды.

А вот табун… Табун они согнали на дальний край лощины. Между ним и палатками — открытое место. Мы лежим с наветренной стороны — дым от костров тянет прямо на бусурман.

В лоб нам крышка. Значит, надо ломать им хребет иначе.

— Отходим, — я перехватил потемневший взгляд Радима. — Сейчас мы здесь только сдохнем, а нам надо их убить. Идём на корабль. Думать будем.

Отходили так же, ползком, пока не скрылись за изгибом холма. А потом начался ад. Спускаться оказалось вдвое тяжелее, чем лезть наверх. Забитые ноги дрожали, колени подгибались.

Где-то на середине склона Сила вдруг резко, с присвистом втянул воздух сквозь зубы и рухнул на бок, схватившись обеими руками за бедро. Мы замерли. Здоровяк катался по прелой хвое, его лицо исказила жуткая гримаса. Ногу судорогой свело.

Обычный человек в такой ситуации заорал бы благим матом, но Сила знал, где находится. Он уткнулся лицом в хвою и тихо мычал, разминая пальцами ногу. Радим в мгновение ока оказался рядом. Он навалился всем весом на ногу здоровяка, распрямил её, и начал разминать сведённую мышцу пальцами.

Я смотрел вверх, ожидая, что сейчас над нами снова появится дозорный, но пронесло.

Наконец, Сила обмяк, вытер пот со лба и кивнул. Живой.

Спуск вымотал нас так, что под конец ноги уже не держали, колени дрожали мелкой противной дрожью. Лес наконец расступился, в лицо пахнуло затхлой сыростью старицы, и дышать сразу стало легче — горький, удушливый дух степных костров остался там, за гребнем.

«Навь» стояла там же, где мы её оставили, слившись с чёрной тенью берега. Рыжий сидел на банке, вскинув самострел на звук наших шагов, но тут же опустил его, разглядев в сумерках широкую фигуру Бурилома.

В лодью переваливались молча, неуклюже ступая на деревянный настил. Радим сел на банку, уронил руки на колени и уставился в одну точку немигающим взглядом. Его трясло. Сила ввалился следом, припадая на отпустившую ногу, и с мычанием вытянулся вдоль борта, закрыв глаза.

Рыжий мазнул внимательным взглядом по нашим серым, перемазанным землёй лицам. Открыл было рот, чтобы спросить, что мы такое там увидели, но наткнулся на пустые глаза Гнуса и промолчал. Просто отложил самострел, взялся за весло и кивнул Горелому — отталкивай мол.

Обратно шли как на похоронах. Я стоял на корме, чувствуя, как бьёт в висках дурная кровь. Перед глазами всё ещё стоял тот сытый, смеющийся водовоз, выплёскивающий воду в пыль перед измождёнными девками и стариками.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман сидел на самом носу, ссутулив свои медвежьи плечи, и мрачно смотрел в тень надвигающихся камышей. За всю дорогу он не проронил ни звука.

Когда нос «Нави» мягко ткнулся в борт замаскированного торговца, на палубе нас встретил Клещ. Он сунулся было с вопросом, но Бурилом отстранил его рукой, затем молча перекинул ногу через борт, грузно спрыгнул на палубу торговца и только тогда обернулся ко мне.

— Собираем совет, — надтреснутым голосом бросил Атаман. — Есть идеи, Кормчий? Подумай, ты у нас голова. Надо что-то делать. Завтра они снимутся, и мы эту орду уже не достанем.