Свистнет в воздухе стрела, запоёт струна,

Кому — с золотом мешок, кому — тишина.

Мать сыра-земля тесна, а вода вольна,

Выпьем чашу смертную с братушкой до дна!

Я почувствовал ногами, как течение разворачивает корабль боком и тащит на песчаную косу.

— Кошку в воду! — заорал я с кормовой надстройки. — Кошку за борт, сносит на мель!

Мужики внизу стояли на залитой кровью палубе среди тел и ещё не вернулись из боя. Руки сжимали оружие, глаза бегали.

— Слыхали Кормчего⁈ — Бурилом рявкнул так, что каторжане шарахнулись. — Кошку за борт! Шевелись, потом отдышитесь!

Лыко и Рубец кинулись к носу, нашли кошку и перевалили через планширь. Канат рванулся, корабль дрогнул и встал.

— Ключи с мертвяков снимайте! — крикнул я. — Кандалы вскрывать! И за борт никого не кидать! Течение трупы вниз унесёт, округа прознает! На нос складывайте, на берегу закопаем!

Каторжанин, подхвативший тело наёмника, остановился, посмотрел на меня и положил обратно.

— Тряпки тащите! — подхватил Бурилом. — Воду ищите, людей поить! Живо!

Задвигались. Клещ обшарил мертвеца, выдернул связку ключей. Сивый и Брага волокли тела к носу. Каторжане выстроились к бочкам и пили, давясь и проливая на грудь.

Щукарь перегнулся через борт «Нави» и орал оттуда:

— Осторожнее, олухи! Доски кровью залиты, ноги переломаете! И снасти не топчите!

— Дед, тут люди в цепях, а ты про снасти! — крикнул Гнус.

— Люди людьми, а снасти снастями! Порядок должен быть!

Я спустился с надстройки к банкам. Здесь пахло потом и кровью. Палуба между рядами была вытерта босыми ногами до черноты.

Клещ уже шёл с ключами вдоль ряда. Лязг, щелчок, кандалы раскрылись, и первый каторжанин вытянул ногу, глядя на свободную щиколотку так, будто не верил глазам.

Первым заорал во всю глотку молодой смуглый парень на третьей банке. Он орал, запрокинув голову, и в этом крике было и счастье и горечь. Крик подхватили. Каторжане кричали, смеялись, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Чернобородый подхватил щуплого соседа и сжал так, что тот захрипел.

— Пусти, Сила, задушишь!

— Свободны!!! — заревел Сила. — Слышишь, свободны!!!

— Слышу, медведь, рёбра пусти!

Мужик с клеймом на щеке сидел на банке и плакал. Никто не осуждал, потому что каждый тут имел на это право.

Седой поднялся, постоял и упал на колени, потому что ноги не держали. Лыко подхватил его под руку.

— Стой, отец. Не падай. Кончилось все.

— Правда? — Горелый смотрел на него мутными глазами.

— Правда.

Черноглазый южанин на дальней банке сидел, обхватив колени. Он раскачивался, бормотал что-то на своём языке, и улыбался сквозь слёзы.

Наши ходили между банками. Рубец поил тех, кто не мог встать. Сивый рвал тряпки и перевязывал. Остальные помогали подняться тем, у кого ноги не слушались.

— Вставай, братишка, — говорил Брага, поднимая худого парня. — Ноги разомни, кровь разгонится.

— Не чую ног.

— Зачуешь. Потерпи. Вставай.

Гнус присел рядом с мужиком, у которого запястья были стёрты до мяса, и обматывал их тряпкой.

— Ты откуда?

— С Мологи, — прохрипел тот.

— С Мологи! Земляк! Я с Городца!

— Какой земляк, до Городца сто вёрст.

— По нашим меркам это за забором. Ничего, братец, обживёшься. У нас кормят хорошо, у нас Дарья такую уху варит, что ложку проглотишь.

Каторжанин смотрел на Гнуса с удивлением, а потом заулыбался.

Мой взгляд зацепился за парнишку на крайней банке. Он висел на цепи, голова моталась. Плечи обгорели до волдырей, спина была исполосована плетью. Полосы шли крест-накрест, свежие рубцы поверх старых шрамов.

Я позвал Клеща, он открыл замки. Парень начал оседать, я подхватил.

— Гнус! Рыжий!

Гнус оставил «земляка» и подбежал. Рыжий уже стоял рядом. Гнус глянул на спину парнишки и стиснул зубы.

— На бок его. Спину не трогай.

Рыжий осторожно уложил пацана на доски, придерживая голову.

— Бес, отвар.

Бес подошёл с флягой и подал Дарьин отвар, который мы берегли с самого Гнезда. Рыжий приподнял парнишке голову и влил воду в рот. Пацан закашлялся, открыл глаза.

— Тихо, малой, — Гнус промывал ему спину отваром. — Кончилось все. Никто больше не тронет.

Тот смотрел на них и, похоже, не понимал, зачем чужие мужики возятся с ним. Рыжий стянул рубаху и накрыл спину пацана, спрятав от солнца.

Жилистый русич с заточкой, который убил хозяина каравана, остановился рядом и смотрел, как наши выхаживают паренька. Потом сказал:

— Карасиком его звать. Хороший парень. Если б не вы, не дожил бы он до вечера.

Визгливый голос раздался сверху, с носовой надстройки.

— А что это малец тут раскомандовался?

Я поднял голову. На надстройке стоял скуластый каторжанин с узкими глазами и щетиной на впалых щеках. Степняк, это видно было по лицу, повадке и тому, как он стоял, расставив ноги широко, будто всё ещё сидел верхом. В руке он держал трофейную саблю и поглаживал лезвие пальцем, как гладят вещь, по которой соскучились.

— Сопляк ещё, чтоб мужикам указывать, — степняк сплюнул на палубу и посмотрел на меня сверху вниз с презрением.

Я опустил руку на рукоять топора.

Бурилом появился за его спиной беззвучно, как умеют появляться только очень большие люди, когда хотят напугать. Его тень легла на степняка. Тот почуял её раньше, чем увидел, — обернулся и уставился на Атамана, а в руке у Атамана был топор с бурой кровью на лезвии.

— Этот малец — наш Кормчий, — сказал Бурилом тихо, и от этой тишины степняк попятился, потому что когда человек такого размера говорит тихо — надо бояться. — Он сюда привёл корабль, который вас спас. Благодаря ему бусурман на дно пустили. И ты сейчас жив только потому, что мы за тебя дрались. Так что саблю опусти и делай что говорят, пока я добрый.

Глаза степняка заметались от топора к лицу Атамана, от лица к нашим мужикам, которые стояли внизу на палубе и смотрели на степняка. У каждого в руках было оружие, и ни один не улыбался.

— Мы свободные люди, — сказал степняк, но голос у него сел. — Из цепей нас сняли. Мы никому не холопы.

— Никто тебя в холопы не записывает, — Бурилом даже не повысил голос, и от этого спокойствия становилось зябко. — Сначала работаем вместе, потом сядем и порешаем, кому куда и кто с кем. А пока на этом корабле один Атаман, и это я. Не по нутру — борт вон там, река широкая, плыви.

Тишина повисла над палубой. Было только слышно, как потрескивает догорающий струг далеко за кормой и плещется вода о борта корабля. Степняк стоял, сжимая саблю, потом хмыкнул и опустил ее.

— Ладно. Работаем.

Бурилом кивнул и пошёл дальше по палубе.

Я поднялся обратно на кормовую надстройку и оглядел реку.

Впереди, шагах в двухстах, передний струг торчал на мели, осев носом в воду и потихоньку горел. Живых на нём не было, это я видел отсюда, но на палубе лежали тела в кольчугах, а кольчуги на дороге не валяются.

Позади торговца, шагах в ста, покачивался задний струг, по которому мы дали залп. Вёсла торчали вразнобой, парус обвис, и посудину медленно разворачивало течением. С виду мёртвая лодка, вот только стреляли мы на ходу, и кто-то мог уцелеть, забившись под банку или свесившись за борт.

— Атаман, — позвал я Бурилома, который внизу распоряжался мужиками, складывающими тела. — Подойди, по стругам поговорим.

Бурилом поднялся на надстройку и встал рядом. Я показал рукой.

— Передний вон на мели. Там только мертвяки и трофеи, торопиться некуда, а вот задний струг болтается целый, и там могут быть недобитки.

Бурилом посмотрел на струг, потом на меня.

— Дальше.

— Ты эту посудину веди к берегу потихоньку и швартуй там, где потише. Мужиков хватает, каторжане помогут. А я с парнями на «Нави» сплаваю к заднему стругу. Добьём, кто дышит и притащим корабль. Посудина целая, в хозяйстве сгодится.

Бурилом посмотрел на меня и оскалился. В этом оскале было что-то тёплое и хищное одновременно, как у старого волка, который видит, что молодой не только охотиться научился, но и шкуру снимать не забывает.

— В хозяйстве сгодится, — повторил он. — Ишь ты, Кормчий. Хозяйственный ты у нас стал. Ладно, бери своих и дуй. Волка возьми и Беса, и ещё десяток. А я тут разберусь, потому что прав ты. Тут оставаться мне надо. Не нравятся мне некоторые, как бы чего не вышло. Да и Щукарь с ума сойдет если мы это корыто бросим.

— Щукарь уже сходит, — сказал я. — Он с «Нави» орёт про снасти.

— Слышал. Удивительный дед. Вокруг мертвяки горой, а он про снасти думает. Ладно, иди. И Кормчий, — Бурилом помолчал и ухмыльнулся, — струг вяжи крепко. Утопишь трофей — Щукарь тебя самого за борт выкинет.

Я кивнул, спустился с надстройки и перемахнул через борт обратно на «Навь». Щукарь стоял у мачты. Лицо у него было такое, будто ему на палубу нагадили, хотя на палубе «Нави» как раз было чисто, в отличие от торговца.

— Щукарь, мы к заднему стругу. Отвязывай от борта.

— Наконец-то дело, — проворчал Щукарь. — А то стоим тут, как бревно у причала. Мужики, за вёсла, хватит ворон считать!

Волк, Бес и ещё десяток перепрыгнули на «Навь». Рыжий и Клещ скинули абордажные крюки, и «Навь» отошла от борта, покачиваясь на тёмной воде.

— Вёсла на воду, — сказал я, ухватывая потесь. — Тихий ход. К стругу.

Мужики разобрали гребь, и «Навь» пошла вниз по течению, к болтающемуся на воде стругу. Вокруг нас плыли обломки, куски дерева и бурые пятна, которые река медленно проглатывала, растворяя в себе.

Гнус сидел на банке и молчал, что для Гнуса было делом невиданным, но потом не выдержал и сказал негромко, ни к кому не обращаясь:

— Мужики, а ведь мы это сделали. Первый купец, первый бой, и все живые. Все тридцать.

— Не сглазь, — буркнул Бес.

— Я не сглажу, я просто говорю. Все живые. Даже Щукарь, хотя он этого не заслуживает.

— Я всё слышу! — крикнул Щукарь с кормы.

— Знаю, дед! Для тебя и говорю!

Мужики заржали. Смех прокатился по палубе и ушёл над водой. В нём слышалось облегчение людей, которые только что малой кровью взяли целый караван.

Волк сидел на банке, положив самострел на колени, и смотрел на меня. Потом сказал:

— Кормчему спасибо скажите, олухи. Без его головы мы бы сейчас на дне лежали, а не серебро считали. И змейку он нашёл, и засаду придумал, и вывел так, что они нас до последнего вздоха не видели. Горшки эти, опять же, самострелы.

На палубе стало тихо. Волк хвалил кого-то вслух, а такого не случалось ни разу в жизни.

— Это точно, — сказал Бес. — Без Кормчего мы бы на эту тушу в лоб попёрли и половину мужиков положили.

— Ярик, ты давай так и дальше, — Клещ ухмыльнулся. — А мы уж руками поработаем. Башка твоя, руки наши. Хорошая сделка.

— Сами подписались, мужики, — я ухмыльнулся, — потом не жалуйтесь, когда потеха пойдет.

Народ заулыбался.

К стругу подошли тихо, на вёслах.

Посудина покачивалась на воде, а на палубе лежали тела, и с десяти шагов казалось, что живых нет. Но Волк не верил глазам, и правильно делал.

— Крючья, — сказал он негромко. — Тяни к борту. Самострелы наготове, мало ли.

Рыжий и Клещ кинули крючья, подтянули «Навь» к стругу борт в борт. Волк перемахнул первым, с ножом в одной руке и пошёл по палубе между тел, наклоняясь к каждому.

Бес перепрыгнул следом.

Волк остановился у мачты. Под ней лежал наёмник ничком. По тому, как он лежал — с руками подобранными под себя — было видно, что не мертвец. Мертвецы так руки не складывают.

— Этот дышит, — сказал Волк и шагнул ближе.

Наёмник рванулся с палубы, как змея из-под камня. Перекатился на спину и ударил саблей снизу вверх, целя Волку в живот. Волк отскочил, а наёмник вскочил на ноги, оскалившись, готовый биться до конца.

С «Нави» щёлкнул самострел. Болт ударил наёмника в бок, развернул, и он согнулся пополам, выпуская саблю. Рыжий уже перезаряжал.

У дальнего борта загремело. Второй наёмник, висевший за планширем по пояс в воде, вцепившись в канат, перемахнул обратно на палубу и кинулся на Беса с ножом. Бес ушёл в сторону. Болт вошёл южанину в спину между лопаток, и тот повалился лицом в доски у ног Беса.

Бес посмотрел на Клеща и кивнул. Клещ кивнул в ответ.

— Прыткие какие, засранцы, — сказал Волк, оглядев палубу. — Больше живых нет.

— Вяжем его к «Нави», — сказал я. — Трупы не трогайте, потом обберём. Сейчас к переднему, посмотрим что там собрать можно.

Клещ и Рыжий привязали струг за корму «Нави» крепким узлом, и мы пошли вверх по течению, таща за собой трофейную посудину. Шли на вёслах и парус косой развернули, ловя боковой ветер. Щукарь все ворчал, что канат надо было вязать короче, а не тянуть эту дуру на длинном поводке, как корову на ярмарку.

Передний струг лежал на мели, осевший носом. Вокруг него вода была ещё мутная от поднятого со дна песка. Доски на палубе обуглились, мачта обгорела до половины и стояла чёрная, как головешка. Мужики перетянули с него несколько тел на палубу струга.

— Кошки в воду, — скомандовал я. — Багрите, что достанете.

Мужики побросали кошки и начали багрить. Тяжёлое это дело — мертвецы в кольчугах лежали на дне, а вытаскивать их трудно.

— Есть! — крикнул Лыко, подтягивая к борту что-то тёмное и тяжёлое. — Тащи, мужики, тяжёлый, зараза!

Бес и Клещ перехватили, и они втроём вытянули на палубу мертвеца в добротной кольчуге да еще и с медными бляхами. Рядом на поясе болталась сабля в мокрых ножнах.

— Хороша кольчужка, — Лыко потрогал кольца. — Мелкое плетение, южная работа.

— Тащи ещё, — сказал я, щупая даром дно. — Вон там в сажени от струга лежит.

Вскоре вытащили ещё троих. С каждого сняли кольчугу, саблю и шишак. Остальных достать не смогли, глубоко лежали и кошками их подцепить не получалось.

— Хватит, — сказал я, когда солнце село за деревья и над водой потянулись длинные тени. — Пошли к нашим.

Мы развернулись и пошли обратно, волоча за собой струг с мертвецами и трофеями. Закатное солнце красило воду в рыжий цвет, и «Навь» шла по этому рыжему золоту тяжёлая от добычи.

Гнус снова балагурил, сидя на банке и перебирая трофейные сабли.

— Бес, гляди какая, а? Рукоять в серебре, лезвие как бритва. Такую бы Дарье на кухню, капусту шинковать.

— Дарья тебя этой саблей и зашинкует, если привезёшь, — хмыкнул Бес.

— Почему?

— Потому что ты ей саблю привезёшь, а не подарок. Баба — она саблю не оценит. Ей шёлк надо, или бусы.

— Ты прав, — Гнус задумался. — На торговце поди есть шелк. Надо отрез прибрать, пока мужики не растащили.

— Ты сначала доплыви.

Торговец стоял у берега, привязанный к толстой иве. Мы подходили к нему с кормы, и я увидел то, от чего улыбка сползла с лица.

Наши мужики стояли на кормовой надстройке плотной стеной, и в руках у них были заряженные самострелы. Бурилом стоял впереди, с топором. Лицо у него было напряженное.

Напротив них, на нижней палубе, толпились каторжане. Скуластый степняк стоял впереди с саблей в руке, и за ним больше десятка вооружённых мужиков, разгорячённых и злых. Степняк орал что-то Бурилому, тыча саблей в сторону корабля, и по его крику я понял — он требует корабль.

Между двумя стенами стоял жилистый русич с заточкой. Он стоял лицом к своим, к каторжанам, и говорил что-то степняку, рубя воздух рукой. Наверное, пытался заткнуть этого дурака, прежде чем начнётся то, что уже не остановишь.

Но степняк не затыкался и его отряд не опускал сабли.

Сейчас снова польётся кровь, только на этот раз не бусурманская.