Эй, купчина-господин, не гневи богов,

Не уйти тебе, пузатый, от речных волков!

Отдавай свои шелка, серебро и медь,

А не то заставим щукам песенки мы петь.

(Боевая Ушкуйничья)

— Вёсла! Рви воду! — рявкнул Бурилом.

Мужики разом навалились на гребь. «Навь» с треском проломила стену камыша, подминая под себя стебли, и вывалилась из сонной старицы прямо на бурлящий стрежень.

— Щукарь, паруса! Живо!

— Не учи батьку! — огрызнулся дед, с бешеной скоростью выбирая фалы вместе с Рыжим и Клещом.

Три полотнища с хлопком взлетели по мачтам. Попутный ветер ударил в них с такой силой, что такелаж жалобно зазвенел, а ушкуй чуть не зачерпнул бортом воду. Я навалился на потесь, выравнивая судно, и Дар привычно потёк через дерево. Река приняла нас. Злое течение потащило вниз и разогнало «Навь» до скорости, от которой вода под днищем зашипела.

— Понеслась косая в баню! — с нервным азартом захохотал Гнус, упираясь ногами в палубу.

— Болт прижми, косая, а то себе в ногу выстрелишь, — процедил Бес.

По палубе прокатился зловещий металлический лязг. Двадцать человек разом с уханьем натянули тетивы и вложили в желоба тяжёлые, гранёные болты.

— Самострелы на левый борт! — скомандовал Волк, проходя вдоль строя. — Без команды не спускать! Кому невтерпёж — вырву руки!

Бурилом встал на самом носу, широко расставив ноги. В правой руке топор, у левого сапога — пузатый глиняный горшок. Рядом присел Лыко, раздувая тлеющий фитиль на конце «Драконьего зуба».

Впереди, шагах в двухстах, быстро рос нос переднего струга. Мы летели им прямо в лоб. Бусурмане нас уже заметили. На их палубе началась суета: дозорный на носу истошно заорал и замахал руками, рулевой на корме пытался вывернуть лопасть, чтобы уйти с нашей дороги, но против злобного стрежня струг казался неповоротливым бревном.

Мы сближались страшно и неумолимо быстро.

— Ща мы им шкуры попортим! — скалился Клещ, вжимая приклад в плечо.

— Ниже груди бей, — спокойно наставлял его Рубец.

— Да я с такого ходу ему болт прямо в глотку засуну!

Сто шагов.

На струге забегали лучники. Южане торопливо дёргали стрелы из колчанов, пытались натягивать луки, но палуба под ними ходила ходуном, а мы пёрли прямо на них, ломая им весь прицел.

— А ну, братцы! — вдруг взревел Бурилом на весь речной простор, вскидывая над головой топор. — Покажем южной мрази наши зубы!

И ватага ответила. Тридцать глоток разом выдохнули дикий, раскатистый рёв. Этот боевой вой ударил над водой так, что у меня самого мороз пробежал по хребту. Мы летели убивать, и хотели, чтобы они это знали.

Стрелы южан полетели навстречу. Одна бессильно воткнулась в наш щит, вторая ушла рикошетом в воду, третья свистнула за кормой.

Волк стоял у борта, под обстрелом, и не шевелился.

— Держи, — сквозь зубы бросил он стрелкам. — Ещё рано. Держи…

Я довернул потесь, кидая «Навь» впритирку со стругом. Лица перепуганных бусурман были уже как на ладони. Я видел вытаращенные глаза лучника, который лихорадочно пытался наложить новую стрелу на тетиву.

Носы кораблей поравнялись. Мы шли на такой встречной скорости, что времени было — один вздох. Бурилом на носу это понимал лучше всех.

— Жги! — рявкнул он.

Лыко ткнул «Зубом» в фитиль. Шипение, огонёк побежал по оплётке. Атаман подхватил горшок одной рукой, крутнулся всем телом и швырнул его через воду прямо на палубу летящего навстречу струга.

Горшок ещё летел, а наши борта уже встали в идеальную линию.

— БЕЙ!!! — заорал Бурилом, перекрывая ветер.

Двадцать болтов ушли разом. Граненые наконечники прошили десять шагов воздуха быстрее, чем лучник на носу струга успел спустить тетиву.

Палубу смело.

Лучника снесло за борт, и он ушёл в воду вместе с луком. Рядом с ним повалились ещё двое, отброшенные к мачте. Рулевой на корме дёрнулся и осел, болт торчал у него из груди.

И в ту же секунду, когда последние убитые падали на доски, брошенный горшок взорвался.

Грохот. Вспышка, дым, и нос струга разлетелся в щепу. Доски встали торчком, мачта накренилась и с треском повалилась в воду, увлекая за собой парус и такелаж. Струг осел носом и начал черпать воду.

Ватага ответила на взрыв торжествующим рёвом.

— Горииит!!! — заорал Гнус, вскакивая на банку.

— Сядь! — рявкнул Волк. — Заряжай! Второй впереди!

— Заряжаю, заряжаю!

Мужики уже перезаряжали. Упирали самострелы в палубу, тянули тетивы, вкладывали болты. Руки тряслись от возбуждения, но все дело своё знали, потому что Волк гонял их каждый день и движения дошли до того, что пальцы работали сами.

— Быстрее, быстрее!!! — подгонял Волк, проходя вдоль строя. — Второй струг не ждёт! Кто замешкается, тому стрела в зубы прилетит!

«Навь» неслась дальше по стрежню. Струг остался за кормой, и впереди вырастал борт торгового корыта.

Торговец надвинулся справа. Я положил потесь так, чтобы «Навь» прошла вдоль борта в двадцати шагах.

Борт учана оказался невысоким. С палубы «Нави» мы смотрели почти вровень, и то, что открылось, заставило мужиков на мгновение забыть про самострелы.

На палубе шла резня.

Полуголые люди, перемазанные кровью, катались по доскам, сцепившись с наёмниками. Чернобородый здоровяк молотил скобой по лицу надсмотрщика. Трое каторжан загнали наёмника к борту и кромсали его заточками. Кто-то бил цепью по шишаку, и шишак звенел, а наёмник не мог замахнуться саблей в тесноте. Один из каторжан вцепился зубами в горло араба и не отпускал.

Наёмник в кольчуге перелетел через борт и плюхнулся в воду между нами и торговцем. Его просто вышвырнули с перерезанным горлом. В воду падал уже мертвец.

— Наши! — заорал Гнус, перегибаясь через борт. — Бурилом, там наши!!! Русичи!

Он увидел то, что увидели все, — среди голых каторжан, дравшихся на палубе, были русичи. Мы их узнали по лицам, по бородам, по тому, как они остервенело дрались, стиснув зубы.

— Братцы, держись! — заорал Лыко, и голос его сорвался на хрип. — Мы идём!!! Щас тех кончим и к вам!

— Навались, мужики! — подхватил Клещ. — Навались, мы рядом!

Мужики орали все разом, каждый своё, и никто никого не слышал, но и не нужно было слышать, потому что крик этот летел через воду к тем, кто дрался голыми руками против сабель и кольчуг. Даже если слова терялись в рёве, смысл был один — вы не одни, мы здесь, держитесь.

Кто-то из каторжан поднял голову, залитую кровью, увидел летящую «Навь» и страшно оскалился, как скалится человек, который уже не верил, что доживёт до этого мгновения.

— Наше семя на добрую землю легло, Кормчий, — сказал Волк рядом со мной. В его голосе было одобрение.

— Второй струг! — рявкнул Бурилом, перекрывая крики. — Хорош глотки драть! Впереди ещё работа! Самострелы к борту!

Самострелы уже были заряжены — мужики зарядили, пока шли мимо торговца, руки работали сами. Двадцать ложей встали вдоль левого борта, болты в желобах, тетивы натянуты.

Торговец уплывал за корму, и крики с его палубы глохли за спиной.

Второй струг был уже не боец.

Я понял это по суете на палубе. Они слышали взрыв впереди, видели дым и летящие за борт тела своих товарищей. А теперь из этого дыма на них нёсся хищный двухмачтовый ушкуй на трёх парусах.

— Атаман, эти не бойцы! — крикнул я с кормы. — Побегут!

— Не добегут! — рявкнул Бурилом. — Левый борт, изготовься!

Десяток лучников на струге всё-таки попытался дать отпор. Стрелы полетели навстречу, но руки у южан дрожали. Половина ушла в воду, не долетев. Одна со стуком ударила в наш борт, другая чиркнула по палубе у ног Сивого. Тот даже не опустил глаз.

— Ближе, Кормчий! — не оборачиваясь, бросил Волк. — Ещё ближе!

Я довернул потесь, пуская «Навь» наперерез, отрезая стругу путь к спасительному берегу. Я ясно видел серые лица наёмников с остановившимися глазами. Они поняли, что смерть уже здесь.

— БЕЙ!!! — рявкнул Бурилом.

Двадцать тетив хлестнули разом. Болты прошили людей, сметая их с палубы. Один из южан вскинул руки, закричав что-то на своём языке. Болт оборвал его на полуслове.

Струг закачался на воде. Вёсла торчали в стороны, как лапы дохлого жука. Мы прошли мимо него вплотную.

— Шверц!!! — заорал я, наваливаясь на потесь всем весом. — Режем струю!

Лыко и Рубец синхронно рванули стопор. Правый шверц с плеском ухнул вниз, вонзаясь в реку, как клык. Я переложил рулевое весло до упора. «Навь» легла в вираж. Палуба накренилась, мачты натужно заскрипели, принимая нагрузку, но борт выдержал. Корабль крутнулся на пятке, гася инерцию лобового хода, и плавно выровнялся.

— Щукарь, лови боковой! — орал я, чувствуя, как ветер теперь бьёт нам в скулу. — Трави!

Паруса мы сбрасывать не стали. Ветер тянул сбоку, и теперь, когда мы развернулись носом против течения, он толкал нас к главному кораблю. А пузатый торговец уже никуда не шёл. Рабы бросили вёсла, и неуправляемую посудину медленно тащило стрежнем вниз, прямо на нас, разворачивая лагом к песчаной косе.

— Заряжай!!! — рявкнул Волк.

Мужики ухнули. Болты ложились в желоба. До корабля оставалась полсотни шагов. Мы заходили прямо ему под корму.

На палубе торговца творился кошмар. Наёмники сбились плотной кучкой на кормовой и нрсовой надстройках, отчаянно отмахиваясь саблями от толпы лезущих снизу каторжан. Рабы пёрли на сталь остервенело — с голыми руками, с обломками цепей, с какими-то железными штырями. Тот самый здоровенный мужик, заросший чёрной бородой, орудовал отнятой саблей так, будто сам Чернобог водил его рукой. Кровь лилась прямо в реку, оставляя за баржей бурый след.

Идеальная дистанция для залпа.

— РАБЫ, НА ПОЛ!!! — заорал Волк. Его голос ударил над водой, перекрывая лязг железа, хрипы умирающих и плеск волн. — НА ПОЛ, БРАТЦЫ!!! ЛОЖИСЬ!!! СЕЙЧАС УДАРИМ!!!

Каторжане услышали Волка. Не все, но те, кто был ближе к борту, поняли и попадали на доски, вжимаясь в палубу, откатываясь от наёмников. Между кучкой на кормовой надстройке и нашими самострелами открылось чистое пространство.

Наёмники не поняли, почему рабы отхлынули. На мгновение они остались стоять на надстройке и палубе — десяток в кольчугах, с саблями и щитами. Один увидел «Навь» в двадцати шагах и заорал.

— Бей, — спокойно сказал Волк.

Двадцать тетив хлестнули. На таком расстоянии бронебойный болт прошивает кольчугу, как шило мешковину. Наёмников на надстройке смело. Тот, что кричал и указывал на нас, стоял с болтом в горле и всё ещё указывал, пока ноги не подогнулись и он не сполз по деревянным перилам на палубу.

— Крючья!!! — заорал Бурилом. — На борт!!!

Абордажные крюки полетели через воду и вцепились в толстый борт торговца. Мужики рванули верёвки, борта сошлись.

Я накинул стопорное кольцо на потесь, фиксируя руль, перехватил поудобнее рукоять своего топора и перемахнул через борт следом за ватагой.

Бурилом прыгнул первым. Его сапоги ударили по залитым кровью доскам, и он пошёл вперёд, не останавливаясь и не оглядываясь, потому что знал: за ним лезут остальные. Раненый наёмник сидел у мачты, зажимая бок, и поднял руку, когда над ним вырос Атаман. Бурилом не остановился, просто опустил топор и шагнул дальше.

Волк перемахнул легко и тихо. Пошёл вдоль борта, добивая тех, кто ещё шевелился.

Я приземлился на палубу. Ноги тут же поехали по скользкому, красному дереву. Откуда-то на меня выскочил рослый бусурманин. Щит впереди, кривая сабля занесена для удара. Он рубанул с оттягом, но я успел шагнуть в сторону, уходя с линии атаки. В этот момент слева скользнул Бес. Он зацепил своим топором край вражеского щита, дёрнул на себя, раскрывая наёмника, и всадил нож ему в ногу. Я с коротким выдохом всадил топор ему прямо в рожу, когда тот замешкался. Мы с Бесом переглянулись, переступили через оседающее тело и пошли к корме.

Справа Лыко и Рубец нарвались на двоих. Лыко принял саблю на топорище, крякнул и двинул наёмника кулаком в лицо. Шишак слетел с головы и загрохотал по палубе. Рубец срубил второго коротким ударом по колену и добил, когда тот упал.

Гнус перелез через планширь, торопливо подхватил чей-то чужой щит, и в этот момент на него бросился наёмник. Гнус закрылся, сабля ударила в дерево с такой силой, что парню отсушило руку до самого плеча, но Рыжий, шедший следом, хладнокровно достал наёмника топором в бок.

Каторжане поднялись с палубы и снова бросились на своих мучителей. Теперь их было не остановить. К их голым рукам и заточкам добавились тридцать ушкуйников с топорами и самострелами. Наёмников зажало между двух стен, которые стремительно сходились, не оставляя места ни для манёвра, ни для бегства.

Чернобородый здоровяк-раб с отнятой саблей оказался рядом с Буриломом. Они пошли вместе, плечом к плечу, будто воевали так всю жизнь. Атаман рубил топором, здоровяк сёк саблей, и перед ними расступались, потому что устоять против этих двоих было всё равно что встать на пути у взбесившихся лосей.

Кряжистый мужик с клеймом на щеке добрался до надсмотрщика с плетью. Он бил его железной заточкой в лицо, раз за разом. Надсмотрщик уже давно перестал дёргаться, но мужик не останавливался.

Мы с Бесом поднялись на кормовую надстройку. Последних пятерых наёмников зажали в угол. Они сбились спинами, закрылись щитами. Бес ударил слева, я справа, мы синхронно рванули их щиты на себя, и в образовавшуюся брешь тут же хлынула толпа каторжан. Их просто порвали.

Последнего наёмника сбросили с надстройки на нижнюю палубу. Он ещё пытался встать, опираясь на обломок сабли, но на него навалились вчетвером, и он лёг навсегда.

Тишина обрушилась на корабль внезапно, сменив звон стали и крики. Слышно было только тяжёлое дыхание десятков людей да плеск воды о борта.

Я вытер лезвие топора о штаны убитого бусурманина и прошёл на самую корму, под разорванный навес.

Там, на дорогих коврах, лежал толстый, богато одетый человек. Его лицо его превратилось в кровавое месиво с пустыми глазницами. Над ним возвышался рослый, жилистый русич. В опущенной руке он сжимал окровавленную заточку. Он тяжело дышал, глядя на дело своих рук. На его суровом лице читалось странное опустошение словно он жил только ради этого мгновения, и теперь не знал, что ему делать дальше.

Бурилом вытер топор и огляделся. Палуба корабля лежала перед нами, залитая кровью и заваленная телами. На ней стояли вперемешку наши мужики в кольчугах и полуголые, измождённые каторжане. Все молчали и смотрели друг на друга.

— Кончено, — хрипло сказал Атаман.

Ветер шевелил разорванный шатёр. Далеко за кормой догорал передний струг, и чёрный дым поднимался в спокойное, закатное небо.