Есть какое-то таинство, ворожба, когда в проявочной кюветке на фотобумаге начинают обретать четкость мгновения съемки. Крошечная квартира Халдея вместила и картотеку архива, и лабораторию. Оказалось, всем знакомый снимок рождался не вдруг. К нему существует множество эскизов.

– Со всей России, со всех фронтов стянулись туда войска к этим Бранденбургским воротам. Ну я посмотрел: давайте сделаем композицию «Русские пришли в Берлин». Ну все согласились – давайте, давайте. Поставили танки, как мне хотелось – сделать такую композицию солдат вокруг. Я говорю: «Жень, взгромоздись на танк». Он взгромоздился. Ну, Долматовский, значит:

Последняя съемка Евгения Халдея

Мы снимали без дублей, и его неожиданную сентиментальность – дрогнувший голос сохранила магнитная пленка.

В тот же день, 2 мая, появился нечаянный, несрежиссированный снимок, которому с годами тоже суждено было стать «кадром на все времена».

– Бронзовая голова Гитлера валялась близ Рейхстага в руинах каких-то – щебень, камни. Ну появился Долматовский, подхватил ее, и она была увековечена и на фото, и на кинопленке.

Тщетно я искала в старых выпусках кинохроники этот сюжет. Но самое интересное – это рыться в «остатках», ведь архив кинофотодокументов бережет не только готовые журналы и фильмы. Так, в Красногорске сохранились десятки коробок с обрезками кинопленки от монтажа фильма Юлия Райзмана и Елизаветы Свиловой «Берлин». К слову сказать, на первом Каннском фестивале в 1946 году именно им открывали этот, ныне главный смотр мирового кино. «Берлин» стал и лучшим документальным фильмом.

Художники Кукрыниксы – Крылов, Куприянов, Соколов с фотокорреспондентом Яковом Рюмкиным и Долматовским в поверженном Берлине

И вот среди обрезков отыскались два кадра, которые мастер комбинированных съемок «растянул» и голова Гитлера в руинах Рейхстага вошла в нашу картину.

5 мая 1945 года.

Дорогая мама, поздравляю тебя с победой. Твоему младшему сыну сегодня исполняется З0 лет. Вполне подходящий возраст для вступления в мирную жизнь. Ты знаешь, где я. У нас уже тихо. Здесь пол но твоих знакомых – Горбатов, Симонов, Славин, Бек, Всеволод Иванов, а еще больше незнакомых моих новых товарищей, прекрасных людей, храбрых трудяг из всех газет.

Здесь очень много сейчас возникает слухов. Вдруг сказали, что освободили главную тюрьму, и там какой-то писатель. Юра Крымов? Аркадий Гайдар? Я помчался в тюрьму, но все оказалось мечтой и легендой.

До скорой и теперь уже непременной встречи.

Сын

Комментарий Халдея еще к одной дружеской фотографии, где он вместе с героическим оператором всех войн, выпавших их поколению, – Романом Карменом, и их летописцем в стихах и прозе – моим отцом:

– Четыре года мы знали, как жить на войне, четыре года шли к этому дню, а пришли и в общем растерялись – куда идти дальше…

Я не знал тогда, что Симонов и Долматовский однокурсники. Что позади у одного Халхин-Гол, у другого – финская война. Что они в один день ушли на фронт. Оба они отдали мне фронтовые снимки. Я их реставрировал. Теперь вся их жизнь собрана здесь, в этих ящиках.

В юности мы не склонны к сантиментам. Некогда рассматривать старые фотографии, читать отцовские письма, тем более, записные книжки. Осознание времени приходит, когда ничего уже нельзя спросить, и остается лишь печальная привилегия зрелости – самим заглянуть в давность лет, в далекий край, откуда вышло непостижимое поколение наших отцов.

Окомсомоленный метрострой рапортует – кинохроника тех лет пестрит советским «новоязом», родившимся в энтузиазме гигантских строек на земле и под землей.

Из записных книжек 1934 года:

«Леша Кара-Мурза утверждает, что самое лучшее место на стройке метро – Охотный ряд. Когда будешь шагать с работы, прохожие не смогут разобраться: то ли ты артист Большого или Малого театра, то ли важный гость, живущий в гостинице "Москва".

Если бы я знал, что катание вагонеток такое трудное занятие, я бы еще подумал, идти ли на эту стройку. Но теперь уже все пути к отступлению перекрыты, отрезаны. Ну и хорошо! Должен же я когда-нибудь почувствовать себя взрослым. В конце концов, разве я не стремился сюда, разве не знал, что земля тяжелая?

Я наивно думал, что буду здесь пописывать стихи, но они ушли куда-то далеко и мне решительно не до них.

Я вынужден меняться сменами, чтобы поспевать на занятия в вечерний Литературный университет, но чувство потери мучает, когда сижу на лекциях профессора Головенченко. Он беспрерывно ругает Тютчева и Фета, а я – себя и бригадира за то, что он дал мне поменяться сменами». (У профессора обличительный пафос креп с годами: через 15 лет в печально известной кампании по борьбе с космополитизмом он обрушит его на «безродных космополитов».)

Метро готов! – в тридцатые метро было мужского рода, как сокращенное от «метрополитен». Годы на стройке первых станций Московского метро отзовутся строками романа в стихах «Добровольцы», а роман станет уже шесть десятилетий не сходящим с экранов фильмом. Он появляется на разных каналах с завидной частотой во дни торжеств и… бед народных – будь то попытка государственного переворота – ГКЧП или гибель подводной лодки «Курс». Потому, когда нечаянно вижу вновь на экране молодых Элину Быстрицкую, Михаила Ульянова, Людмилу Крылову, Микаэлу Дроздовскую, Леонида Быкова и слышу песню Марка Фрадкина, всякий раз пугаюсь, не случилось ли чего, раз потребовалась эта героическая киносага времен ранней «оттепели», пронизанная стихами.

За неуемный оптимизм к молодому поэту приросло слово «долматовщина». Время довольно скоро умерило его восторженность. Он возвращался со строительства Комсомольска-на-Амуре с там написанной книгой «Дальневосточные стихи». На вокзале его встречали литинститутский друг Костя Симонов и юная жена с известием, что 28 марта 1938 года арестован его отец – известный адвокат.

Из записных книжек 1938 года:

После ареста отца памятью о нем стало молчание.

А книга «Дальневосточные стихи» вышла, когда его отца уже не было. 20 февраля 1939 года он был расстрелян как немецкий шпион (ведь он был выпускником Гейдельбергского университета) и организатор контрреволюционного заговора. О его смерти – со стандартным диагнозом НКВД цирроз печени – семье сообщили лишь через два года…

На пору ранней молодости приходится большая часть лирических стихов. Некоторые зазвучали песнями.

с орденом «Знак Почета». 1938 г.

Гоголевский бульвар, 29 – последний адрес отца-адвоката

Первым песням досталась долгая жизнь.

Летчик Анатолий Серов

За словами «в далекий край» стояла охваченная гражданской войной Испания, где в интернациональных бригадах сражались наши летчики. И среди них Анатолий Серов, чей облик сказочного богатыря подсказал «товарища» – героя песни.

В титрах фильма читается и адрес «Любимого города», который «может спать спокойно, и видеть сны, и зеленеть среди весны» – песня написана специально для фильма. За восемь десятилетий существования этой песни, впервые обнародованной Марком Бернесом, многие города «примеряли» ее. Но написана она Киеву в пору цветения каштанов.

«Истребители».

Производство Киевской киностудии, 1939 г., композитор Н. Богословский, текст песен – орденоносец Е. Долматовский. Сын «врага народа» и орденоносец в одно и то же время? Похоже, в действии та сила, что «вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Марк Бернес и Борис Андреев в фильме «Истребители»

Недавно учрежденный орден «Знак Почета» – у вчерашних студентов Литинститута – однокурсников и ровесников – Константина Симонова, Маргариты Алигер. Пока еще не военные ордена.

Симонов станет первым из корреспондентов их поколения, попавшего под пули Второй мировой. Это так называемый советско-японский конфликт на монгольско-маньчжурской границе при реке Халхин-Гол, вылившейся в книгу «Далеко на Востоке». Вскоре многие молодые писатели пройдут и через морозы финской войны 1939 года.

Писатели на войне (сверху вниз): Константин Симонов, Александр Твардовский и Николай Тихонов, Евгений Петров, Евгений Долматовский

– «На той войне незнаменитой» – Твардовский, это он сказал первый.

Два наших товарища, они у меня есть в стихах, Сергей Диковский и Борис Левин – пропали без вести там, в снегах Финляндии.

На замену этих погибших двух писателей послали знаменитого Евгения Петрова и меня. Я даже говорил в шутку тогда, что я у Петрова работаю Ильфом. Из моих личных воспоминаний, пожалуй, Тайпалеен-йоки, один из самых страшных боев.

Восемьдесят лет прошло с той так называемой «зимней войны» – с 30 ноября 1939-го по 12 марта 1940 года, которую открывают нам историки и литераторы и о которой десятилетиями так скупо упоминали официальные источники.

На «зимней войне» с Финляндией. 1939 г.

Это интервью финскому телевидению дает человек, уже прошедший всю Великую Отечественную, повидавший напалм в сражающемся Вьетнаме в конце 60-х, но «из самых страшных» сохранивший в памяти кровавую битву у финской реки. Сегодня у нас она так и называется Бурная.

Я не знал, что на том берегу Юльхя, поэт другого народа, с которым мы вот тогда в схватке находились, написал стихи:

А стихотворение называется «Река смерти». Стихи эти с двух сторон реки как-то друг к другу почти щекой прикоснулись.

Кадры этого интервью для финского телевидения мне подарил для фильма его корреспондент Рейо Никкиля, когда отца не стало.

Имя Юрьё Юльхя практически неизвестно у нас, коль столь долго обходилась молчанием и сама история войны.

Финский переводчик Шекспира и французской классики Юрьё Юльхя был командиром роты. Ему довелось посылать своих солдат на гибель в заведомо обреченную на поражение контратаку, он прошел через рукопашные схватки и ранения. Ужас той зимы вылился в цикл «Чистилище» из 32 стихотворений. Выход книги огромным для страны стотысячным тиражом весной 1941-го был подобен взрыву, допечатывался и переиздавался, когда поэт, признанный классиком финской литературы, оборвал выстрелом навалившуюся болезнь.

из последнего интервью 90-х

поэт Михаил Светлов

А о двух поэтах, поставленных с оружием друг против друга безумием этой войны, в Финляндии знает едва ли не каждый. Как пишет биограф финского классика Михаил Васьков, кстати сказать, тоже поэт и исследователь истории стран Балтийского региона, в финскую школьную хрестоматию по литературе входит своеобразная поэтическая перекличка бывших противников, о которой говорит отец в интервью: это «Воспоминания о реке Тайпалеен-йоки» Евгения Долматовского в переводе на финский Юрьё Юльхя и «Песнь о реке» Юрьё Юльхя в переводе на русский Евгения Долматовского.

Стихотворения переведены после их нового противостояния на полях Второй мировой.

– В этот день 22 июня я был в Ленинграде. Мы были с поэтом Светловым, и он, со свойственным ему вообще чувством юмора, сказал:

– Ну вот видишь, ясно, теперь видно, как проводить лето. Нет проблем.

И мы послали телеграмму, что считаем себя мобилизованными, и на следующий день уже поехали каждый на свой фронт, каждый навстречу своей судьбе. Разные были судьбы, и надо сказать, что легкой ни у кого не было.

Константин Симонов:

В немецкой хронике – пропагандистских журналах, которые были обязательны перед каждым сеансом в кинотеатрах, – Die Deutche Wochenschau сняты события каждого дня войны. Трофейные киножурналы хранит Госфильмофонд в Белых Столбах. Украина в огне, оставленная нами после жестоких боев техника, колонны наших пленных, которым выставляют вдоль дороги хлеб и крынки с молоком украинские крестьянки.

Отец попал в окружение 7 августа в урочище Зеленая брама вместе с отчаянно сражавшимися бойцами 6-й и 12-й армий, был тяжело ранен и оказался в плену в первом наскоро организованном немцами лагере для военнопленных под Уманью. Много раз «прогоняя» с лупой на монтажном столе эти кадры немецкой кинохроники, я все искала его в горестной колонне наших бойцов, в людском месиве уманского лагеря. Его уманская эпопея сложилась в раненой голове в «стишок» на манер детской считалки – как ненаписанное, лишь в память заложенное письмо семье, эвакуированной в татарский город Чистополь на Каме:

Это фото поэтов Симонова и Долматовского сделано 23 июня в день вступления в партию накануне отправки на фронт

кадры немецкой хроники, август 1941 года под Уманью, колонна первых советских пленных, следы отступления

Враг идет по Украине

Снова писать стихи он начал лишь в Урюпинске, где проходили проверку выходцы из плена или окружения, получив своеобразный приказ начальника политуправления Юго-Западного фронта дивизионного комиссара Галаджева: «Известно ли вам, что вы уже числитесь погибшим? Ты поэт, вот и расскажи свою историю окружения».

Такой рассказ вылился в его главную военную песню, названную просто «Песня о Днепре». Она сложилась не вдруг, ей предшествовало признание в любви «Украине моей», где он испытал и горечь поражения, и счастье спасения.

Оригинал стихотворения «Украине моей»

«Стихотворение "Украине моей" было пробой, поиском песни о Днепре. Так часто бывает, – стихотворение разведывает пути для песни», – писал он позднее.

Оказывается, в Урюпинск прибыл ансамбль песни и пляски Киевского военного округа для обслуживания резервных частей, в ансамбле есть собственный молодой композитор Марк Фрадкин. С той поры и до конца жизни они написали десятки до сего дня звучащих песен…

Единственное пианино в казачьей станице нашлось в доме священника.

Шестьдесят лет спустя, в день осенней Покровской ярмарки 2002 года, над городом на берегу Хопра, столицей российской глубинки, как с юмором величают свой Урюпинск местные жители, звучала «Песня о Днепре». А еще «Любимый город», а еще «Моя любимая» и песни из «Добровольцев». В кино показывался фильм, положенный в основу этой книги, потому что в урюпинском краеведческом музее была торжественно представлена картина «Ой, Днепро, Днепро…» замечательного волгоградского художника Александра Егидиса – Долматовский и Фрадкин создают свою героическую песню. А сегодня и то самое пианино стало экспонатом музея.

Из мемуарной книги «Было»: «Мы работали два дня. – Наконец музыка получилась, подгоняем каждое слово, чтобы пелось. Ночью собирают ансамбль. Песню слушают молча. Приказано к завтрашнему дню разучить ее. Но выполнить приказание не так просто. Хоровая группа – все киевляне – плачет, петь не может.

Первое исполнение назначено все же на утро в кавалерийском манеже. Публика – это тысяча политработников, вышедших из окружения и проходящих проверку. Тимошенко и Березин (Тарапунька и Штепсель) объявляют, что сейчас будет исполнена новая песня, но ансамбль еще долго молчит, прежде чем начать.

Пропета песня, но аплодисментов нет. Люди молча, медленно встают, и в этой неловкой паузе возникает снова песня. Ансамблю пришлось исполнить ее трижды.

25 декабря 1941 года «Песню о Днепре» опубликовала газета Юго-Западного фронта «Красная Армия», и вскоре она прозвучала по радио на всю страну. С ней воины освобождали Киев в 1943 году, форсировали Днепр.

«Среди замаскированной военной техники прятался и старый раскрашенный маскировочной краской автофургон на шасси ЗИС-5 с большим фанерным четырехугольным громкоговорителем.

В первых числах октября, рано утром, под прикрытием мощной артиллерийской подготовки дивизия, получившая потом наименование "Днепровская" стала форсировать реку. Как только стихла канонада, над рекой во всю мощь полились слова:

Днепр у Киева

Слышна песня была километров за пять – восемь от Днепра» – это из воспоминаний связиста дивизии Ивана Багрянцева.

Ну а солдаты вместо слов «Будет славный час, мы пойдем вперед» пели: «Славный час настал – мы идем вперед».

На Украине «Песня о Днепре» стала народной, строки из нее выбиты не на одном монументе, в Херсоне музыкальную фразу разносят над городом старинные куранты. А в нашем фильме она стала музыкальной темой, созвучной уманской трагедии.

Константин Симонов – Е. Долматовскому:

После появления в «Комсомольской правде» стихотворения друга «Украине моей» Симонов снял посвящение. «Мы не увидимся с тобой» – публикуется в его книгах, как реквием всем солдатам, не вернувшимся с войны.

9 ноября 1941 года.

Дорогая мама, это я! Надеюсь, ты уже знаешь, что я воскрес, жив, здоров, а главное, счастлив, что ты никогда не сомневалась в моем бессмертии. Жаль только, что не в литературном. Да ты была права, когда отказывалась от соболезнований и не пошла на поминальное собрание – рассказал Твардовский. Он накопил целую пачку твоих писем. Что было со мной – длинный рассказ. Я был ранен в голову и руку, выздоравливал за колючей проволокой, бежал и испытал на себе всю верность украинских колхозников советской власти. Они меня и спасали, и лечили, и тысячи, подобных мне. Посмотри на этого дядька. Обмундировали меня всем писательским миром. Мне предстоит некоторый отдых в резерве, постараюсь, чтобы он не затянулся. Я должен пройти весь путь обратно, но уже в составе наступающей армии.

Твой неистребимый сын

Письма с фронта, согласно правилам военной цензуры, предельно лаконичны. За строками не только плен, побег из плена, но и подвиг украинской крестьянки Марины Михайловны Вербиной, в оккупированном фашистами селе выходившей двух раненых бойцов. Как позже выяснилось, не только их. Отец называл ее второй матерью, навещал ее и навсегда был связан с ее семьей. Когда отца не стало, потомки Марины Михайловны прислали мне копии его писем разных лет.

Автор поэмы «Василий Теркин» тоже не случайно в этом письме. После известия о гибели товарища Твардовский поддерживал нашу семью своей неистовой верой в его возвращение. Потому возил в полевой сумке письма матери, упорно писавшей пропавшему сыну.

Вернуть доброе имя своим собратьям по оружию, захоронившим боевые знамена в районе урочища Зеленая брама, должна была документальная книга, которой отец отдал десять лет и считал ее самым важным делом своей жизни.

Книга трудно выходила в свет. Главное политическое управление военного министерства никак не хотело обнародовать правду о днях отступления.

Все-таки она появилась – сначала в январском номере 1983 года роман-газеты. Тираж 2 540 000 экземпляров.

«Зеленая брама».

Документальная легенда об одном из первых сражений Великой Отечественной войны в 1985 году вышла полным текстом и все дополнялась и дополнялась, так как поток писем от выживших участников сражения и потомков погибших казался неиссякаемым.

Поле именi Евгенiя Долматовського.

Память о героях того сражения не оставляла его до конца жизни:

– Вот пятидесятилетие… до него осталось, по-житейски говоря, совсем немного. Годы… только несколько лет. Надо разыскать всех неизвестных солдат, всех пропавших без вести. Еще живы, еще можно найти. А там уже будет поздно.

И отношение за эти годы у нас было выработано подлое. Подлое отношение к пропавшим без вести. Это лежало, как печать какая-то, как клеймо.

Из записных книжек 1942 года:

У меня в полевой сумке лежала драгоценная бумага. Полковник Родимцев просит отдел кадров Политуправления фронта откомандировать в его распоряжение батальонного комиссара Долматовского для дальнейшего прохождения службы.

Родимцев, с которым мы были дружны с тридцать девятого года, сказал мне: «Стихи ты все равно будешь писать, но на войне надо быть военным. Будешь комиссаром батальона та ты будешь постоянной занозой, за тобой будет следить весь "особый отдел". А у нас в бригаде – один уполномоченный. В бою ты отличишься, потому что среди наших мальчиков нельзя не отличиться, и все будет хорошо».

легендарный Родимцев в окопах Сталинграда

2 февраля 1943 года. День Победы под Сталинградом. Второй справа – Долматовский

Редактор «Красной армии» отважился в дни жестоких боев уделять целые страницы моим стихам под общим заголовком «В осаждённом городе». Где-то в заволжской типографии товарищи отпечатали эти стихи отдельной брошюрой. Это издание переправлялось в войска вместе с хлебом и патронами, думаю, что прочитывалось, и наверняка знаю, что раскуривалось.

Армейская газета, присланная им в феврале 42-го с припиской: «Софик, прочитай Галеньке эти стихи, расскажи ей, что о ней читают на всем фронте», теперь хранится в так почитаемом отцом РГАЛИ, впрочем, как и приводимые здесь письма).

Родимцев и молодые герои Сталинграда

наступление началось

Стихотворение, написанное в освобожденном Гомеле в ноябре 1943 года и напечатанное в этой газете, называлось «Улицы-дороги»

Дальше ничего не было сочинено, только в намеченную схему вставлялась строка: во вторую строфу – о вступлении в Брянск, в третью о Гомеле. Песня кончалась строфой про Минскую улицу, про то, что предстоит дорога на Минск.

композитор Марк Фрадкин

Леонид Утесов – «На Берлин!»

Песню дописали логика наступления и Марк Фрадкин и Леонид Утесов, исполнявший ее по радио. Уже без аккомпанемента он зычно призывал: на Берлин! С названием, возникшим без авторского участия, «Дорога на Берлин» и со всеми куплетами, отметившими путь наступления, она и поется до сегодняшнего дня.

Симонов… Уже написано бессмертное «Жди меня»

У военных корреспондентов, кочующих по фронтам Великой войны, свой гимн, сложенный Симоновым в дороге в ритме мелодии блатной «Мурки» в том же 1943 году и подхваченный журналистами не одного поколения, – «Корреспондентская застольная».

В своих дневниках «Разные дни войны. 1941–1945» поэт пишет:

«Сочинял я ее всю дорогу до Ростова чуть ли не двое суток. "Виллис" был открытый. Было холодно и сыро. Лихорадило. Сидя рядом с водителем, я закутался в бурку, и вытаскивать из-под бурки руки не хотелось, поэтому песню сочинял на память. Написав в уме строфу, начинал ее твердить вслух, пока не запомню. Потом начинал сочинять следующую и, сочинив, чтобы не забыть предыдущую, повторял несколько раз подряд вслух обе. И так до конца песни. И чем дальше сочинял ее, тем длинней был текст, который я каждый раз повторял…»

Симонов и военкоры – нам танков не давали

Суркову (справа) Симонов посвятил строки «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»

в редакции газеты «Красная Армия» писатели со всего СССР – в центре с сигаретой украинский поэт Савва Голованивский

автор «Молодой гвардии» Александр Фадеев (слева) и Михаил Шолохов – автор «Тихого Дона»

Поэтическая команда «Красной Армии» – первый справа Михаил Матусовский – автор знаменитых песен, из которых «Подмосковные вечера» попадут в Книгу рекордов. Гиннесса, второй слева – Твардовский, чей «Василий Теркин» стал народным эпосом

Великие летописцы Великой войны – Илья Эренбург, Василий Гроссман с фотокорреспондентом газеты «Красная Звезда» Олегом Кноррингом

уже прославленный пьесой и фильмом «Мы из Крондштадта» Всеволод Вишневский. Ему вместе с Долматовским генерал Чуйков доверит записывать предложения коменданта Берлина о перемирии

кажется, Эренбург появляется на всех фронтах

Илья Эренбург – враг № 1 Третьего рейха

«Тень вождя» Лев Мехлис – главный редактор «Правды»

Цензура прошлась по этой лихой песне: «наркомовские 100 грамм» автору пришлось заменить на всего лишь «глоток», залихватское «от ветров и водки хрипли наши глотки» стало пресноватым «от ветров и стужи петь мы стали хуже», строка «репортер погибнет – не беда» превратилась в «но мы не терялись никогда». Строфа про «мертвых репортеров» была и вовсе снята. Впервые записанная на пластинку Утесовым в феврале 1945-го «застольная» была и без припева «Жив ты или помер…». В такой редакции песня звучала до 1963 года, когда поэт настоял на авторском варианте, впрочем, «мертвые репортеры» так и не были помянуты в песне. Музыку, соблазнительную для джаза, написал Матвей Блантер, когда режиссером Николаем Горчаковым ставилась пьеса Симонова «Жди меня», где в начальной сцене звучат куплеты из «Корреспондентской застольной».

С Эренбургом перед началом форсирования Днепра

5 октября 1943 года.

Дорогая мамочка, сегодня ты приезжаешь в Москву, а я улетаю на правый берег Днепра к Киеву. Костя тебе расскажет про меня. У меня все в порядке. Скоро я прилечу в Москву. Сейчас спешу. Целую тебя.

Твой любящий сын

Солдатские треугольнички писем мечены штемпелем: «Проверено военной цензурой». Годным к фронтовой жизни оказался предвоенный шлягер «Моя любимая».

Двадцатилетней жене написана песня «Моя любимая» в 1939?м

Кинохроника солдатского бытия

Кадры из фильма «Жди меня». Валентина Серова – ей посвящена самая сильная книга лирических стихов 40-х «С тобой и без тебя»

Серова и Симонов на фронтовых дорогах

Ну а воистину великим лирическим произведением на фронтах (да и войнах всех последующих поколений, которым пришлось взять в руки оружие) стало стихотворение Константина Симонова «Жди меня»

Из дневников Симонова: «Ожидая, когда отремонтируют "эмку" для моей командировки, я вдруг за один присест написал "Жди меня", "Майор привез мальчишку на лафете" и "Не сердитесь, к лучшему". Я ночевал на даче у Льва Кассиля в Переделкине, сидел весь день один и писал стихи. Кругом были высокие сосны, много земляники, зеленая трава. Я думал не столько о войне, сколько о своей собственной судьбе на ней.

Из книги Долматовского: «Когда в начале сорок второго он показал мне стихотворение, которое в виде письма послал Валентине Серовой, безумная идея осенила меня "А ты их отдай в "Правду"! А вдруг?.. И несмотря на сомнения, зам. редактора, попросив заменить "желтые дожди", отправил стихи в номер». С того дня 14 января 1942 года стихи переписывали от руки, строки их белели и на военных орудиях, и на военных машинах. А в 1943 году по сценарию Симонова вышел фильм Столпера и Иванова «Жди меня». В нем прозвучала одна из самых пронзительных песен военных лет композитора Николая Крюкова на стихи Симонова.

Евгений Самойлов и Валентина Серова в предвоенной лирической комедии «Сердца четырех»

Актриса Валентина Серова с этой песней для всей страны навсегда стала символом женской верности.

В кадрах кинохроники обнаружилась самодельная афиша «Здесь в дамбе на реке Одер демонстрируется фильм "Сердца четырех"». Картина была сделана перед самым началом войны, но офицер Колчин (которого играл Евгений Самойлов) в качестве персонажа комедии показался идеологическому начальству неуместным для такого момента.

Сейчас обнародован подлинник того решения:

«Отметить, что кинофильм "Сердца четырех" (авторы сценария Файко и Грансберг, режиссер Юдин) неправильно отображает советскую действительность, изображая жизнь советских людей, как праздное, легкомысленное времяпровождение. Кинофильм "Сердца четырех" к выпуску на экран запретить».

Премьера состоялась лишь 5 января 1945 года, когда победа была уже совсем близко.

Полвека спустя, прощаясь с Долматовским, перед воинским салютом вознесется нежный голос героини фильма «Теперь от любви не уйти никуда» – реквием поколению, умевшему безоглядно любить.

Актеры, певцы, композиторы были частыми гостями в войсках, Валентине Серовой было разрешено для выступлений перед воинами взять с собой копию фильма.

Хроника наступления. Переправа через Одер

«Как это ни странно, на фронте, на передовой, особенной популярностью пользовались слова: "Любовь никогда не бывает без грусти, А это приятней, чем грусть без любви". Какая там любовь без грусти и грусть без любви, когда вокруг сухой гром разрывов и черный снег, когда ценою, может быть, половины своих жизней батальон должен продвинуться сегодня на сто метров вперед», – воистину автор не может предугадать, где окажется нужной, казалось бы, незатейливая песня.

Халдей:

– Моя дорога войны была очень длинная – от Мурманска через Черное море, через всю Европу до Берлина. Знаменитая "лейка" прошла со мною всю войну. Ею были сняты все эпизоды войны – знамя над Рейхстагом, парад Победы. Подлинная "лейка"… ее взяли в Лос-Анджелес, в музей фотографии. А мне вернули такую же новую, этой же модели.

Халдей со своей исторической «лейкой» в Берлине

Наша последняя съемка Мастера

Халдей в освобожденном Севастополе

Фотокорреспонденты Виктор Темин, Евгений Халдей и Долматовский среди солдат-победителей в Берлине. Май, 1945-го.

Берлин 2 мая 1945-го… Разворот журнала «Пари-матч», май 1995 г. Заголовок: «Перед Бранденбургскими воротами поэт-солдат читает свою героическую песнь».

Кто знал тогда, что снимок этот войдет во все энциклопедии, книги журналы, станет знаком конца Великой войны.

Памяти матери: «Все думаю, бродя по свету, что Гоголевский есть бульвар и комната, где мамы нету…»

великий Всеволод Мейерхольд (слева) с «пионером Женей», как он его называл (справа).

студент Литинститута Долматовский с уже известными поэтами: слева Борис Корнилов – автор «Песни о Встречном», жертва сталинских репрессий, расстрелян в 1938-м, справа белорусский поэт Петрусь Бровка.

в дни Первого съезда писателей, 1934 г.

сотрудничество с великим Дмитрием Шостаковичем, 1950 г.

с Евгением Халдеем в съездовских кулуарах

последнее фото с Евгением Халдеем

Симонов с дочерью Сашей перед больницей

Халдей же сделает и последнее фото Симонова. Поэт прощается с младшей дочерью Сашей перед больницей, откуда он уже не вернулся.

А Долматовский свою последнюю встречу с другом в больнице описал в книге «Очевидец», которая увидела свет лишь через двадцать лет после его ухода. Процитирую с большими купюрами: «Симонов – из больницы. – Старик, не можешь ли ты меня навестить… И рассчитывай на весь день, до вечера…

Надо подбивать бабки. Приготовься к неприятному разговору.

В углу палаты громоздились тяжелые картонные папки. Оказывается, он систематизировал рукописи, письма. На каждой папке надпись черным фломастером "Все сделанное" и номер. Это хозяйство перетащили сюда, в больницу, товарищ держал их под рукой.

Не знаю, был ли я первым слушателем книги "Глазами человека моего поколения", но горжусь тем, что товарищ мне зачитал ее как исповедь. Считаю крайней важной первую фразу: "…Не предназначается мною для печати, во всяком случае, в ближайшем обозримом будущем".

Он несколько раз повторил, что книга – для внуков, не менее того. Там были такие признания, на которые не каждый решится.

…Симонов вдруг сказал, что просит меня запомнить и проконтролировать то, что будет после его смерти… Он поведал мне, что решил распорядиться своим прахом. Пусть кремируют, а потом пепел рассеют на Буйничском поле, на том поле близ Могилева, где он в 1941 году увидел будущую Победу…

Товарищ несколько смущенно вручил мне не слишком тонкую папку. Я распустил тесемки: в ней аккуратно, в две стопочки лежали распечатанные конверты, такие знакомые читательские письма.

– У меня к тебе просьба, не в службу, а в дружбу. Вот накопились за лето письма, все сроки мною нарушены. Отвечать нет силы. Боюсь отправить или отписки или нечто жалобное. Если ответишь вместо меня, всем адресатам будет понятно…

Так вот по-деловому расстались мы… Может быть, так и правильно расставаться, будто не навсегда».

Уходил тихий августовский день 1979 года. У отца была в ремонте машина, и после звонка Симонова он попросил меня поработать его шофером, мало ли что понадобится, если звонок такой серьезный. Я дожидалась у бастиона начальственной (в ту пору) больницы на Воробьевых горах. Он появился с картонной канцелярской папкой, и мы долго ездили по пустынной Москве уходящего лета.

Увы, очень скоро родилось посвященное Симонову стихотворение «Могилевское поле».

Вместе через годы

На поле под Могилевом все снимки сделаны Евгением Халдеем

Выступает старейшина поэтического цеха – Павел Антокольский

Крымская астрофизическая обсерватория

астроном Николай Черных

В Крымской астрофизической обсерватории я познакомилась, а потом и подружилась с астрономами Людмилой и Николаем Черных – первооткрывателями сотен малых планет Солнечной системы. Людмила занимает второе место в мире среди женщин по количеству открытых ею планет. А чешские астрономы присвоили открытому ими астероиду имя Николая Черныха – счет его малых планет перевалил за пятую сотню.

Николай Степанович Черных:

Нельзя назвать малую планету в честь какого-нибудь полководца или крупного политического деятеля, пока со смерти его не пройдет 100 лет.

Бывают и исключения – планета Жуков, планета Победа.

малая планета № 2426 Симонов

малая планета № 3661 Долматовский

Друзьям-поэтам повезло, не возведенные в ранг политических деятелей, волею астрономов Черных они стали планетами еще в советское время, Симонов после смерти, а Долматовский при жизни и даже написал стихи:

Черных: С войной связано много названий малых планет, в их числе: «Симонов», «Долматовский».

Почетное свидетельство о планете

Астрономы как-то признались мне, что импульсом к присвоению этих имен планетам послужили не известные всем стихи и песни, а военная проза Симонова и документальная повесть «Зеленая брама» Долматовского.

– Ведь, как мы потом узнали, судьбы Симонова и Долматовского перекликаются. Они были друзьями, воевали. И самое интересное, что орбиты этих двух малых планет оказались очень близкими, похожими. И с научной точки зрения это может быть и случайность, а в жизни – это… – Николай Степанович запнулся, усмехнувшись…

Людмила Ивановна подхватила его усмешку:

– Он не хочет говорить слово «судьба».

Это слово закономерно вернуло память к строкам большого поэта Семена Гудзенко.

Школьницей мне повезло не раз видеть этого очень красивого молодого человека. А отец следил за его судьбой еще с военных лет. Они с Симоновым бывали у друга в больничной палате и в конце его всего лишь тридцатилетней жизни. В 19 лет став «пехотой в поле чистом» и «армейским журналистом» после тяжелейшего ранения, он в первый послевоенный год написал эти стихи, оказавшиеся провидческими и для него, и для его друзей.

Астроном Николай Черных

Среди первых войн схваченное воспаление легких, не раз отзываясь на протяжении лет, привело Симонова в расцвете творческих сил к трагическому концу.

Поэт Семен Гудзенко

Можно ли было предположить, что осенним днем 1993-го у ворот их любимого Литинститута от удара машины неумелого водителя у отца зашевелится осколок, оставшийся с того ранения в Зеленой браме, приковав на месяцы к постели, с которой он не встал.

Провожали поэтов с военными почестями.

Как-то по дороге к отцу в больницу в подземном переходе метро «Тверская» я увидела маленький оркестр. Играли «Случайный вальс».

Музыканты появлялись там довольно часто, мы стали добрыми знакомыми. Они оказались из оркестра кинематографии – кому и как только не приходилось подрабатывать в опрокинувшей нас нищете 90-х.

Их «Случайный вальс» и стал финальным аккордом нашего фильма, который начинался и закончился в комнате Евгения Халдея, как казалось тогда ему, не нужного хранителя зримой памяти советской эпохи.

«Случайный вальс» в подземном переходе метро «Тверская»

Вся зримая история советского времени в ящиках у Евгения Халдея