В этот раз пробуждение, уже на орбите Земли, прошло без неприятностей. Члены экипажа «Эльдара‐1» приняли тёплый душ, наскоро перекусили и сейчас в полном составе и готовности находились в командном отсеке. На широких обзорных экранах маячила орбитальная станция – увеличенная в десятки раз копия корабля-разведчика.

Понятие «стыковка» осталось глубоко в прошлом – малые корабли просто «парковались» внутри станции, залетая в широкие шлюзовые отсеки. Чем сейчас и занимался Максим, отключив автоматику корабля. Полетать вручную удавалось нечасто, и упускать эту возможность капитан не хотел. Разумеется, ручное управление, особенно космического корабля, было вещью сложной, но для пилота со столетним стажем проблем не составляло.

Максиму совсем недавно исполнилось сто пятьдесят лет, без учёта времени, проведённого в анабиозе. Круглая дата. И так сложилось, что во времена его юности человечество начало активно покорять и исследовать космос: появились первые рабочие прототипы СКСЧ, первые надёжные корабли, реакторы и компактные ускорители частиц – в общем, звёзды сошлись, и Максим стал одним из первых космических капитанов. Собственно, это одна из двух причин, по которой именно его отправили с экспедицией в скопление Персея – туда, где были зафиксированы первые признаки разумной жизни. Вторая причина заключалась в том, что Максим за всю свою лётную практику не допустил ни одной серьёзной аварии.

– Может, всё-таки включить автоматику? – спросил Жевалье, вцепившись в подлокотники.

– Не отвлекай, – обрубил Максим.

«Парковка» вышла почти идеальной – корабль лишь немного тряхнуло, когда капитан посадил его. И можно было поспорить, лучше бы с этим справилась автоматика или нет. Отбросив прядь мокрых волос со лба, Максим сказал в передатчик:

– «Эльдар‐1» успешно совершил посадку. Встречайте.

Внешняя шлюзовая дверь закрылась. В помещении заработали компрессоры, нагнетая воздух и выравнивая шлюзовое давление со станционным. Через некоторое время раздался голос оператора:

– «Эльдар‐1», воздух и давление стабилизированы. Можете выходить. Добро пожаловать домой.

– Э нет, – произнёс Жевалье, разжимая побелевшие ладони. – Пока ещё не домой.

– Не будь занудой. – Алан накинул сумку с личными вещами на правое плечо и обратился к Максиму: – Товарищ капитан?

Максим встал с кресла:

– Приехали, бродяги.

Они спустились на корабельном лифте до самого низа «корабля-блина», прямиком к трапу, подъехавшему несколько минут назад. Ступая на трап, Максим подумал о том, что хоть это путешествие и закончено, оно войдёт в историю и может стать лишь первым из множества других полётов в Аш Персея. Всё зависит от того, какое решение примет Совет Вечности.

Алан вдыхал насыщенный озоном воздух и широко улыбался. Видно было, что он рад вернуться. Жевалье тоже улыбался, но его улыбка была другого рода – улыбка не радости, а торжества. Он попал обратно в свою стихию, в мир власти и законов, в котором он сам считался силой и прекрасно это осознавал.

К трапу, шумя антигравами, подкатил кар. Водитель приветливо взмахнул рукой, приглашая экипаж садиться. Интересно, зачем вообще отправили гравикар с пилотом? Возможно, свою роль сыграло любопытство и администрация станции хотела разузнать что-то раньше остальных? Хорошо хоть не устроили торжественную встречу.

Максим поднялся на ступеньку и сел рядом с водителем. Алан и Жевалье заняли места сзади.

– Добро пожаловать, господа, – поприветствовал водитель.

– Давай без «господ», дружище, – улыбнулся Максим. – Обойдёмся именами.

Жевалье недовольно фыркнул. Водитель повернул голову, сглотнул и тут же отвернулся.

– Э-э… как скажете, Максим. Я Рико.

– Вот и славно, Рико. Ну, поехали.

Кар плавно тронулся с места. Алан о чём-то тихо переговаривался с Жевалье, а водитель то и дело поглядывал на Максима.

– В чём дело, Рико?

Водитель, замявшись, спросил:

– Максим, вы нашли хоть что-то?

Максим задумался. Что он был вправе рассказать, а что нет? Ведь что бы он ни сказал, вся станция будет гудеть об этом уже через пару часов. Поэтому решил ответить нейтрально:

– Подробности я сообщать не буду, скоро состоится собрание Совета – думаю, через пару недель, – и ты сам всё услышишь по трансляции. Но кое-что мы действительно нашли.

Рико кивнул и больше не смотрел на Максима.

Гравикар подъехал к внутренней двери шлюза. Пора было выходить. Максим попрощался с водителем, и экипаж «Эльдара‐1» направился к открытой шлюзовой двери.

* * *

– Зачем ты ему сказал?

Жевалье смог задать вопрос только возле портал-камеры. Всю дорогу до неё члены экипажа «Эльдара‐1» отвечали на поздравления персонала станции, пожимая руки и отбиваясь от предложений типа «посидеть за кружечкой» после долгой экспедиции.

– Я ничего толком не сообщил. – Максим надел на запястье браслет и ввёл координаты своей земной квартиры. Эти дорогущие устройства использовались только для перемещений со станций на Землю и обратно, и всего их было создано около тысячи штук. Такие же браслеты уже красовались на руках Луиза и Алана.

– В этом и проблема. – Жевалье вздохнул, словно недовольный тем, что приходится объяснять очевидные вещи. – Уже через час эта станция будет напоминать потревоженный улей. И этот улей будет полниться слухами и домыслами, далёкими от реальности. Нам не нужны волнения на пороге столь важного события. Лучше бы ты вообще молчал.

– Луиз, не раздувай из мухи слона, – вмешался Алан. – Всё будет нормально. Тем более скоро вся информация станет общедоступной.

– Лучше бы тебе оказаться правым, – сказал Жевалье, первым заходя в портал-камеру. – Кстати. Я связался с Советом и отправил им доклад по экспедиции. Заседание состоится через неделю, восемнадцатого числа, в шесть по центральному европейскому. Просьба не опаздывать. До скорого.

– Не забудь про обещания, – напомнил Алан.

Француз только кивнул. Дверь камеры закрылась. Воздух внутри зарябил, как в жаркий летний день над асфальтом, и Жевалье с негромким хлопком исчез. Алан почесал затылок.

– Связался он… И когда это успел? Вроде с нами всё время был. И доклад уже отправил…

– Советник, что с него взять, – хмыкнул Максим, ступая за порог телепорта. – Вдали от звёзд они как рыбы в воде. Ну что, поздравляю с успешным окончанием миссии.

– Взаимно, капитан! – Алан отдал честь и улыбнулся.

Максим повторил его действия. Воздух вокруг загудел, зарябил, капитан сделал глубокий вдох и шумно выдохнул уже на Земле.

Всё.

Подойдя к широкому обзорному окну, Максим открыл его и некоторое время рассматривал стеклянно-стальных гигантов, отражающих лучи заходящего солнца.

Всё-таки в чём-то он был согласен с Жевалье. Только теперь, вдыхая свежий вечерний воздух и слушая шум бурлящего жизнью Сингапура, Максим по-настоящему почувствовал себя дома.

* * *

Через шесть дней, в вечер перед Советом, Максим решил немного прогуляться по Сингапуру, прежде чем ложиться спать. Необходимо было привести мысли в порядок и окончательно обдумать доклад. Да и соскучился он по Земле, по родному городу, и хотел провести тут хотя бы немного времени, прежде чем отправиться в очередную экспедицию. А в том, что она будет, и скоро, Максим был уверен.

Он прогуливался по Орчард-роуд, старейшей центральной улице Сингапура. На ней располагались магазины и бутики, торгующие буквально всем – от трендовой одежды до высокотехнологичных гаджетов, необходимых, как обещали вывески, «в каждом аспекте жизни». Но Максима это мало интересовало. Его посещали мысли о высоком – о прошлом, настоящем и будущем человечества.

Когда люди открыли механизм бессмертия – в начале двадцать второго века, чуть более пятисот лет назад, – казалось, что вот оно, истинное воплощение давней мечты человечества. Люди перестали умирать естественной смертью, перестали стареть и болеть. Секрет бессмертия, в силу неожиданной простоты, стал общедоступен, и каждый не преминул пройти «иммортализацию». Случился прорыв – наука, искусство и все те области, в которых для достижения успеха зачастую не хватало человеческой жизни, расцвели на глазах. Человек, принимая решение посвятить себя чему-то конкретному, мог больше не бояться не успеть. Впереди – вечность, и эта вечность расширяла рамки дозволенного природой. Таково было прошлое, великое и прекрасное, над которым уже в тот момент нависала ужасная тень настоящего…

Максим, поздоровавшись с консьержем, вошёл в холл Джонт-Тауэра. Пройдя по просторному залу до лифтов, он зашёл в ближайший и нажал кнопку двухсотого этажа, на котором находилась обзорная площадка для туристов. Можно было бы подняться и выше, но смысла в этом было мало: обзорная площадка и так находилась выше всех остальных зданий Сингапура, а на самой вершине Джонт-Тауэра постоянно бушевали сильные ветра.

На экране монитора в лифте крутили короткий видеоролик: измученный человек всеми возможными способами пытался покончить с собой, но его останавливала Служба Сбора Айона, а диктор за кадром вещал: «Ты устал от жизни и хочешь уйти? Трижды подумай о своём решении, ведь дороги назад не будет. Но если решил, будь сознательным гражданином, сообщи ССА! Не дай айону пропасть даром!» И дальше – список адресов офисов ССА. Максим пробежал список глазами – один из них находился на сорок втором этаже Джонт-Тауэра.

Лифт доставил Максима на двухсотый этаж меньше чем за пару минут. Единственный попутчик, слишком внимательно смотревший ролик, похоже не узнал Максима, а если и узнал, то не подал виду. Когда двери лифта разъехались в стороны, попутчик шумно вдохнул айон из ингалятора и первым вышел на площадку. Максим последовал за ним.

С площадки открывался вид на ночной Сингапур: мириады разноцветных огней сливались внизу в единую реку неонового пламени, растекающуюся по улицам города. Небольшие планеры рассекали воздушные потоки, таща за собой голографические сетки с рекламой, а вдалеке, за городской чертой, раскинулись прекрасные тропические сады. Зрелище было величественным, умиротворяющим. При взгляде на всё это Максиму в голову пришло выражение «Сделать хорошую мину при плохой игре». А игра действительно получилась плохая.

Когда первая волна эйфории схлынула, пришли проблемы, и самая первая из них – всплеск рождаемости. Подавляющее большинство людей не сразу осознали тот факт, что теперь они бессмертны. Произошёл демографический взрыв ужасной силы, планете грозило перенаселение, и с этим нужно было что-то делать, причём как можно скорее. Выход напрашивался сам собой, и было принято решение ввести обязательный контроль рождаемости. Каждого мужчину и женщину обязали сделать имплантацию, блокирующую репродуктивную функцию на пятьдесят лет. В дальнейшем срок увеличили до семидесяти пяти.

Ещё одна серьёзная проблема, проявившаяся чуть позже, заключалась в нехватке природных ресурсов, в частности – пресной воды. Мощное финансирование получили проекты, позволяющие перерабатывать морскую воду, в результате чего теперь океаны почти исчезли. И сейчас человечество уже рыскало по Галактике, выкачивая полезные ресурсы из чужих миров. Но гидросфера Земли получила серьёзный удар и на данный момент поддерживалась искусственно.

Трудностей было множество: вымирали целые виды животных и птиц, которые сейчас пытались восстановить; сама почва начинала истощаться и уже не плодоносила так, как раньше. Но всё это меркло перед главной проблемой.

Незнакомец из лифта, чертыхнувшись, выбросил ингалятор. Пустой баллончик упал на пол и завертелся волчком, а мужчина стиснул голову руками и негромко застонал. Окружающие старательно делали вид, что ничего не происходит.

Максим подошёл ближе:

– Последний?

Незнакомец поднял на него мутные глаза.

– Да… – прошептал он.

Максим протянул ингалятор:

– Один вдох. Тут настоящий айон.

Мужчина недоверчиво взял в руки ингалятор. Покрутил редкость в руках, словно пытаясь найти подвох. Он медленно поднёс баллончик с айоном ко рту и сделал короткий вдох. И тут же преобразился: лицо посветлело, посвежело, как будто с него смыли вековую усталость. Так оно и было, в общем-то. Мужчина улыбнулся, подняв голову к потолку. Потом посмотрел на Максима и сказал:

– Храни вас Господь, мистер.

– Идите домой и поспите спокойно, – посоветовал Максим.

– Так и сделаю. Ещё раз спасибо вам.

Мужчина ушёл к лифтам, а Максим продолжил размышления. Вот она – главная проблема, боль. Когда человек отживал положенный ему срок, проходил так называемый «столетний рубеж», боль становилась его постоянным спутником. Она присутствовала всегда и везде, сопровождала повсюду. Эту боль нельзя было приглушить обезболивающими, она накапливалась со временем, и чем дольше человек её чувствовал, тем сильнее она становилась. И в какой-то момент он просто не выдерживал.

Всё началось, когда первые бессмертные прошли «столетний рубеж». Верхняя граница, когда организм ещё не отторгал иммортализацию, находилась в районе шестидесяти лет; «столетний рубеж» же наступал у каждого индивидуально, но в среднем люди пересекали его именно в сто лет. Поэтому тревогу забили поздно – когда почти всё население Земли стало вечным.

Медицина ломала голову над этой проблемой, ведь физические показатели человека, испытывающего психические муки и боль, оставались в пределах нормы. Так и не найдя никакого решения, прошедших «столетний рубеж» укладывали в гибернатории, в анабиозные камеры, – только в таком случае человек переставал чувствовать боль.

Максим вспомнил древнее изречение: «Зарази СПИДом всех мировых лидеров – и лекарство найдут через два дня». Так и получилось. Правда, два дня растянулись на десятилетия. И тут открывалась самая противоречивая, спорная и пугающая страница в истории человечества.

Бессмертие – это состояние психики и разума. А значит, корень проблемы крылся в той же плоскости. Когда люди пришли к такому выводу, поиски «лекарства» потекли по другому руслу. Кто-то мог бы назвать это направление эзотерикой, но какая, к дьяволу, разница, как ты назовёшь посудину, если она летает? И она полетела, да с такой скоростью, что до сих пор остановить не получается.

Оказалось, что субъективное время человека в момент смерти сжимается до такой степени, что вмещает в себя целую жизнь. Выражение «Жизнь промелькнула перед глазами» обрело новый смысл. Теперь это стало не фигурой речи, а реальностью. Вечность в мгновении, айон – так назвали это психическое «вещество». И люди научились извлекать это мгновение.

Да только никто так толком и не разобрался, что же это такое. Айон нельзя измерить физически, это было просто что-то, какие-то психические эманации, которые человек испускал в миг смерти. Айон извлекали из умирающего человека с помощью нанобиотов – микроскопических существ, обладающих примитивным роевым разумом. Они вступали в симбиоз с сознанием и в случае смерти носителя поглощали айон.

Но это была лишь половина решения. Во-первых, чтобы человек выработал айон, он должен был знать о том, что вскоре умрёт, должен был прочувствовать это. «Приготовить» айон в бульоне собственных мыслей. А во‐вторых – в бессмертном обществе смерть не неизбежность, а ужасная катастрофа. Да и потом, айон мог быть чем-то бо́льшим. Душой, например. Мало кто хотел лишать себя надежды на загробную жизнь ради кого-то другого. В свете этих факторов добыча айона представлялась весьма непростой задачей.

И поэтому была вторая половина решения проблемы. Если бы Максим сейчас взял один из биноклей, находящихся на обзорной площадке, и взглянул вдаль, за черту города, за буйство зелёных садов, в пустыню, он бы увидел многокилометровые заводские комплексы. Но в этом не было нужды: он прекрасно знал, что они там и что из себя представляют.

На заводах выращивали синтеков – такое название им дали люди, чтобы не чувствовать себя уж совсем подонками. По факту синтеки являлись теми же людьми, созданными всего для одной цели: миллионами они лежали в капсулах, подключённые к виртуальному миру, и проживали короткие – всего несколько лет – ненастоящие жизни с одинаковым финалом. Реальное воплощение идей «Матрицы». Вот только у них не было и быть не могло своего Избранного. И конечно, айон, вырабатываемый синтеками, был намного хуже настоящего, доступ к которому, в силу его редкости, имели лишь немногие. Фабричный айон только приглушал боль, а не избавлял от неё. Таково было мрачное настоящее: измученное постоянной болью человечество, выращиваемый на убой синтек-скот и процветающий психический каннибализм…

Один за другим люди расходились: ветер крепчал, и нахождение на обзорной площадке становилось малоприятным. Максим подождал, пока последний посетитель, точнее посетительница, вызовет лифт, предпочитая не толпиться в металлической коробке. Вдвоём они зашли внутрь.

– Вы же Максим Грановьев, верно? – вдруг спросила девушка на чистейшем русском.

Максим не ожидал вопроса, погружённый в мысли, и вздрогнул. И ещё из-за того, что уже несколько лет не слышал родного языка. После секундной заминки он ответил:

– Да.

– А я вас узнала. – Девушка расплылась в улыбке. – Когда вы помогли тому мужчине, я сразу узнала вас. Вы мой кумир. С самого детства.

– Я даже не знаю, что сказать… Спасибо? Кстати, у вас потрясающий русский.

Девушка покраснела:

– Спасибо. Я выучила его из-за вас. Кстати, меня зовут Венлинг.

– Что ж, Венлинг, я рад, что хоть кому-то служу положительным примером, – улыбнулся Максим.

– Ну что вы! У нас в университете только о вас и говорят. Особенно все обсуждают завтрашний Совет. До жути интересно, что же вы там такое нашли! Обязательно буду смотреть трансляцию!

Максим ещё раз улыбнулся, не зная, что ответить.

Лифт наконец-то добрался до первого этажа. Максим вышел в холл, Венлинг, поправив сумку на плече, поспешила за ним. Возле выхода из Джонт-Тауэра они остановились.

– Ма-ксим… – запинаясь, окликнула капитана Венлинг. – Может быть, если вы не против, конечно, мы сходим куда-нибудь?

Максим посмотрел на вновь залившуюся краской девушку. Она действительно была очень симпатичной: милые азиатские черты лица, короткие чёрные волосы, совсем чуть-чуть косметики. В другой ситуации Максим не задумываясь согласился бы. Но, как сказала сама Венлинг, завтра Совет, и нужно было свести отвлекающие факторы к минимуму, даже если они сулили столь приятные перспективы.

– Венлинг, послушай, я бы с радостью провёл с тобой время, но не могу. Завтра важный день, и мне нужно подготовиться, понимаешь?

Улыбка девушки увяла:

– Да, конечно. Не знаю, что на меня нашло, Максим, извините меня…

– «Не извиняйся, если нет вины», – процитировал Максим слова древнего стихотворения. – Всё в порядке, ты здесь ни при чём. Просто мне надо побыть одному. Как-нибудь в другой раз. Время есть.

– Время есть, – согласилась девушка. Она достала из сумочки блокнот, что-то написала в нём, вырвала листок и протянула Максиму: – Вы сами это сказали. Мой номер телефона. На всякий случай.

Максим усмехнулся. Бумага. Ну надо же.

– Хорошо, – сказал он, пряча листок в нагрудный карман. – Думаю, случай будет.

Венлинг засияла:

– Ну, тогда всего хорошего, Максим.

Она развернулась и пошла вниз по улице.

– Венлинг!

Девушка обернулась. Максим подошёл к ней. Ему необходимо было поделиться с кем-нибудь своими мыслями, накопившимися за последние несколько часов. Или хотя бы их частью.

– Да, Максим?

– Посмотри наверх, Венлинг. – Он показал на ту часть неба, где находилось скопление Персея. – Посмотри вон туда. Ты знаешь, что там находится?

Девушка покачала головой.

– Там – наше будущее, Венлинг. Такое же великое, как наше прошлое, и такое же реальное, как наше настоящее. Ты меня понимаешь?

– Эм… не совсем, если честно.

– Да это и неважно, в общем-то. Просто знай, что скоро всё изменится. Мы сейчас на распутье, и груз за выбранный путь целиком и полностью ляжет на наши плечи. И нам придётся прожить с этим выбором наши бессмертные жизни.

– Максим, я…

– Да… – прошептал Максим, глядя в звёздную бездну. – Нас ждёт великое будущее, какую бы мы дорогу ни выбрали. Но вот что меня беспокоит, Венлинг: великое – не всегда означает хорошее.

Девушка молчала, внимательно слушая Максима. Он посмотрел на неё и сказал:

– Прости, если запутал тебя. Просто это очень важно.

– «Не извиняйся, если нет вины», – улыбнулась Венлинг, и Максим улыбнулся в ответ.

– Верно. Ну что ж, Венлинг, до встречи. Внимательно слушай завтрашнюю трансляцию.

– Не пропущу ни единого слова, – заверила девушка и сделала то, чего Максим никак не ожидал: поцеловала его в щёку.

– Пока, Максим.

Максим стоял перед входом в Джонт-Тауэр, наблюдая, как Венлинг уходит прочь. Подавив мимолётное желание догнать её, он усмехнулся и приказал себе выбросить посторонние мысли из головы.